Александр Валуйский

…Прощение и примирение – это то, что мы, как люди, в состоянии получить в этой жизни. По крайней мере, мы можем сделать для этого всё, что от нас зависит.

Александр Валуйский проживает в США, Калифорния. На протяжении последних десяти лет работает протестантским капелланом в госпиталях, хосписах и исправительных учреждениях штата Калифорния, преподает Мировые Религии в Университете Феникс (Phoenix University). Написанные им рассказы основаны на реальных событиях и историях. Изменены только имена и географические названия мест, где происходили описываемые события. Каждый рассказ раскрывает суть капелланского служения – оказание духовной и эмоциональной поддержки тем, кто в ней нуждается. В каком-то смысле, капеллан – это религиозный психолог.
Рассказы рассчитаны на широкую аудиторию. В простой литературной форме они знакомят читателей с историями людей, оказавшихся в экстремальных или безнадежных ситуациях. Несмотря на то, что капелланское служение является религиозным по форме и содержанию, оно оказывает поддержку как верующим, так и неверующим, не ставя никаких миссионерских задач. Эти рассказы будут интересны всем, кому не безразличны темы страдания, утешения и надежды в критических ситуациях. 

Двойное чудо или WWJD

Это утро воскресного июньского дня выдалось необычайно спокойным. Казалось, что весь госпиталь не желал просыпаться, и капеллан бродил по одному из этажей, не замечая никакой активности в его комнатах и коридорах.
«Весь день впереди, – рассуждал капеллан, – почему бы не спуститься в кафетерий и не заказать себе чего-нибудь вкусного».
В кафетерии госпиталя было также спокойно. Несколько медработников завтракали за одним столиком. Капеллан подошел к кассе и хотел было заказать капучино, посматривая на кондитерские изделия под стеклом прилавка, как в этот момент проснулся служебный мобильный телефон, и стало понятно, что кофейная церемония отменяется. Медсестра просила его срочно посетить пациента в критическом состоянии.
Пациента, тринадцатилетнего подростка, несколько дней тому назад доставили вертолетом скорой помощи из другого штата. Он пострадал во время пожара в отцовском доме. Жизнь его поддерживалась аппаратами искусственного дыхания и гемодиализа. Уже в дверях медсестра объяснила капеллану, что надежды нет, и доктор практически уверен, что мальчик не протянет до утра.
– Тут его семья. Они нуждаются в моральной поддержке. Да, и вот ещё, они католики и просили позвать священника, чтобы совершить последний обряд. Но сейчас полдень, и все они, как я понимаю, заняты в своих приходах. В общем, если можно, попробуйте найти священника. Они ведь нездешние, никого не знают.
– Действительно, в это время трудно найти священника, но после обеда, когда обычно заканчиваются службы, обязательно найдем, – пообещал капеллан.
Медсестра провела капеллана в реанимационную палату, где по центру располагалась кровать, окруженная мониторами, капельницами, проводами, трубками и медицинской аппаратурой.
Здесь она познакомила капеллана с членами семьи Уильяма. Так звали пострадавшего. Его мама, Валери, рассказала, что произошло.
Ночью в их двухэтажном деревянном доме случился пожар. Джон, отец Уильяма, проснулся, когда огонь уже охватил второй этаж. Он вытащил сына из горящего здания, но ребёнок сильно обгорел. Младшая сестра Уильяма, Саманта, жила с мамой у родителей Валери. Дело в том, что Джон и Валери почти год находились в затяжном бракоразводном процессе, который никак не заканчивался – каждый из супругов боролся за право больше времени проводить с детьми.
Джону тоже досталось от пожара. У него была забинтована правая рука, на лбу виднелся свежий шрам. Он стоял у окна, тарабаня по стеклу длинными тонкими пальцами музыканта или программиста.
– Это моя вина, – бормотал он сквозь вновь накатывающиеся слезы, искоса и виновато глядя то на капеллана, то на Валери, – я поздно пришел домой и заснул. Пятница… я не услышал крики Уильяма вовремя. Лишняя минута спасла бы ему жизнь,… это я виноват…
Валери вопрошающе смотрела на капеллана, не обращая внимания на Джона.
– Мне кажется, – начал капеллан, – что сейчас самое лучшее время, чтобы взяться за руки и помолиться за Уильяма. Нельзя терять надежду. Бог милостив.
Джон, Валери, Саманта окружили кровать Уильяма и взялись за руки, образовав круг. Валери нехотя держала руку Джона. Внешне они выглядели как идеальная пара. Джон, кареглазый брюнет, будучи немного выше Валери, смотрел на нее виноватым взглядом верной, но провинившейся собаки. Валери не обращала на него внимания. Она уставилась в пол, ожидая молитвы. Капеллан помолился об исцелении, и все закончили молитвой «Отче Наш». Затем он вышел в коридор и начал набирать номера телефонов священников из близлежащих католических приходов. Наконец, один из них ответил и согласился приехать. Ждать пришлось недолго. Уже через полчаса пожилой, небольшого роста, седовласый католический священник отец Рикардо приветливо пожимал руку протестантскому капеллану.
– Похоже, госпиталь – начал он, – единственное место, где все наши противоречия исчезают. Хотя бы на время.
– В общем-то, противоречий не так уж и много…
– Ну уж нет, – настаивал отец Рикардо, – недавно я побывал на конгрессе в Бразилии, и, поверьте, напряженные отношения между католиками и протестантами нельзя не заметить. Впрочем, не сейчас, лучше расскажите про мальчика.
Капеллан поведал священнику грустную историю Уильяма. Тот внимательно слушал и что-то бормотал про себя. Затем, словно очнувшись от своих дум, он начал объяснять капеллану католические тонкости, касающиеся подобных ситуаций.
– Сегодня мы совершим елеосвящение с молитвой об исцелении. Это очень похоже на последний обряд. Но я надеюсь, что до этого не дойдет и пока нужно лишь это.
Войдя в комнату, он познакомился с членами семьи, затем надел на плечи столу и попросил капеллана помочь ему в совершении этого обряда. Последний охотно согласился, подавая то святую воду, то масло, то молитвенник. После окончания обряда священник произнес молитву «Отче Наш» вместе со всеми.
Уже стоя перед дверями лифта, он поблагодарил капеллана:
– Я же говорил, что госпиталь – это единственное место, где протестантский капеллан будет помогать католическому священнику совершать обряд елеосвящения.
На следующий день капеллан предложил своим коллегам взять «шефство» над Уильямом и его семьей, посещая их каждый день. Все согласились, и молитвенное бдение продолжалось изо дня в день. Так эта семья стала общим проектом, и каждое утро капеллан ночной смены сообщал другим последние новости о состоянии здоровья Уильяма.
Прошло несколько дней, и Уильям, вопреки пессимистическим прогнозам докторов, на радость всем, не спешил покидать этот мир. Его состояние было определено как стабильно тяжёлое. Лечащий врач искренне недоумевал и пространно рассуждал на междисциплинарном совещании о том, что мы многого ещё не знаем о способностях человеческого организма к выживанию.
В одно из своих ночных дежурств капеллан застал Валери в необычном эмоциональном состоянии – она плакала. Такой он её видел впервые со времени их знакомства. Обычно она сдерживала свои эмоции, стараясь казаться сильной женщиной. В комнате никого, кроме неё и Уильяма, не было. Близилась полночь.
– Извините, я совсем расклеилась, – пробормотала сквозь слёзы Валери.
Капеллан машинально начал искать глазами коробку с салфетками. Валери улыбнулась, промокнув глаза, и показала коробку, которую держала на коленях.
– Я думаю, что это все произошло из-за наших проблем с Джоном… Если бы я была дома, то ничего подобного бы не случилось… Разве не так?!
– Я не знаю, – после паузы ответил капеллан, – эта история, как и любая другая история, не терпит сослагательного наклонения. Жизнь полна неприятных происшествий. Их никто не ждёт, но они, откуда ни возьмись, падают на наши головы.
– А если это Божье наказание? Мы ведь католики и разводиться нам нельзя. Ведь никто никому не изменял… значит это неправильно… но мы с Джоном слишком разные…
– Кто-то сказал, что, если бы решения о разводах зависели только от детей, их количество сократилось бы на девяносто процентов. Не знаю, так ли это, но известная доля истины здесь есть. Кстати, о Джоне. Я его больше не видел после нашего знакомства.
– Он улетел, – ответила Валери, – ему надо быть на работе, да и нет смысла нам здесь находиться вместе. Пока, по крайней мере… к тому же Саманта была одна, с моей мамой. А сейчас он с ней.
Валери подошла к Уильяму и взяла его за руку. Он по-прежнему был в коме и никак не реагировал на происходящее.
– Я хочу, чтобы мой сын выздоровел, – прошептала Валери, склонившись над сыном, – больше ничего…
– Валери, вы всё делаете, чтобы ваш сын выздоровел. Всё, что от вас хоть как-то зависит. Прошло две недели, а его состояние, вопреки всем прогнозам, стабильное. За него молится много людей. Надежда есть…
– Конечно есть, – улыбнулась она, поправляя подушку, – Бог милостив! Сегодня ночью я видела во сне Деву Марию. Я была в церкви и смотрела на её статую, повторяя молитву. И вдруг статуя ожила, и Мария улыбнулась мне. Я думаю, это хороший знак.
– Можете не сомневаться, – сказал капеллан, – по вере вашей да будет вам!
Валери вернулась к столу, взяла в руки Библию, потом отложила в сторону и снова заплакала.
Капеллан сел рядом и взял её руку в свою.
– Валери, какое чувство вас сейчас переполняет больше всего?
– Не знаю, беспомощность, пожалуй. Ну и чувство вины. Ещё мысль о том, что этого могло бы и не случиться, если бы Уильям был со мной. Если бы Джон не пришел поздно домой после вечеринки.
– И всё же, какое чувство доминирует сейчас? Беспомощность, вина, гнев на мужа, или что-то ещё?
Валери задумалась, потом снова перечислила всю палитру своих чувств, добавив боль возможной потери сына, отчаяние, не желая называть что-то одно, доминирующее.
– Знаете, я прожил два года в Южной Африке и там есть такая шутка.

Вопрос: Можно ли съесть слона?
Ответ: Можно, но по кусочку!

Валери улыбнулась и вопросительно посмотрела на капеллана.
– Дело в том, что слон – это то, что вы сейчас переживаете. Всем своим весом он навалился на вас и желает, а может и не желает вовсе, но при этом может вас раздавить. Вы же не хотите этого?
– Нет, конечно же, нет.
– А если так, то давайте рассуждать конструктивно. Вы сделали для Уильяма всё, что было в ваших силах. Он в самом хорошем госпитале, где специализируются на таких случаях. Вы и многие другие молятся за его исцеление. Вы с ним рядом. Вы можете сделать для него что-нибудь еще?
– Пожалуй, нет…
– Значит, из всех перечисленных чувств и эмоций остаётся?..
– Джон, – неохотно обронила она.
– Расскажите, что вы думаете о нём? Как есть, начистоту.
– Я злюсь на него. Ведь если бы он… Впрочем, я повторяюсь.
– Насчет Джона… как вы думаете, что он сейчас переживает?
– Ну, у нас у всех шоковое состояние и комплекс вины. Трезво никто не мыслит. Особенно он. Он более эмоционален, чем я, хоть и программист. Он мучается… и даже больше, чем я… Если я вас правильно понимаю, следующий вопрос будет таким: «Не жалко ли мне его?»
Капеллан улыбнулся.
– Вы сами сказали это…
– Наверное, жалко. Первые дни я сильно злилась на него и наговорила ему кучу гадостей.
– Как он это воспринял?
– Признал свою вину, просил прощения, плакал как ребенок. Он очень любит Уильяма.
– Знаете, я не семейный терапевт и не консультант… я капеллан. У нас могут быть разные подходы, но цель у всех одна – мы хотим помочь вам увидеть то, что вы сами знаете, но не хотите в силу разных причин признать. Например, вы оба католики и верите в то, что сказано в этой книге? Не так ли? – капеллан кивком указал на лежавшую рядом Библию.
– В общем-то, да.
– Стало быть, с Божьей помощью вы можете преодолеть почти все проблемы на уровне чувств и эмоций. Семейный консультант скажет вам, что нужно позаботиться сейчас о себе. Капеллан повторит то же самое. Но в вашем случае добавит избитую фразу, которую вы не раз видели на многих автомобилях – аббревиатура из четырех букв в символе, напоминающем рыбу.
– «Что бы сделал Иисус»… Признаюсь, этот символ есть и на бампере моей машины.
– Ну вот, а теперь задайте себе этот вопрос… Уверен, вы знаете ответ.
– Пожалуй… нужно простить Джона. На словах я могу простить, позвонить ему прямо сейчас… а вот в на самом деле осадок останется.
– Осадок – это отдельная тема, – продолжил он, – давайте остановимся на прощении. Вы же понимаете, что это был несчастный случай. Конечно, пятница, вечеринка… но ведь он мог бы и просто крепко спать после тяжёлого рабочего дня. Тогда вы злились бы на него меньше?
– Наверное, меньше. Но всё равно бы злилась.
– А теперь, чисто гипотетически, могли бы вы оказаться на месте Джона?
– Может быть…
– Как вы думаете, он бы реагировал так же, как и вы?
– Вряд ли. Но я думаю, что нам рано еще говорить о наших отношениях, пока Уильям здесь… Разве не так?
– Не знаю, я не семейный терапевт и не консультант… я капеллан. Уже поздно, и вам не мешало бы поспать. Час ночи всё-таки. Бог милостив.
Они вместе помолились, и капеллан покинул комнату.
Прошло ещё несколько недель, и Уильям пришёл в себя. Теперь он мог говорить и даже, – с невероятным трудом, конечно, и не без помощи медицинского персонала и Валери, – передвигаться на костылях. Доктора не переставали удивляться человеческим способностям к выживанию. Валери была счастлива. Каждые две недели Джон с Самантой прилетали навестить Уильяма и Валери.
Ещё через месяц Уильям на электрической инвалидной коляске рассекал просторы своего этажа с улыбкой на все еще заживающем красноватом лице с едва заметными рубцами. Он выздоравливал, хотя и разговаривал с трудом.
Наконец, наступил день, когда Уильяма выписывали из госпиталя. Этот был самый настоящий праздник – для семьи, медицинского персонала и капелланов. Все повторяли одно и то же: чудеса происходят и в наши дни.
Уже прощаясь со всеми, Валери и Джон подошли к капеллану. Валери взяла за руку Джона и, улыбаясь, сказала:
– Спасибо вам за поддержку. Вы видите – это самое настоящее чудо! Но и это ещё не всё… мы с Джоном решили забрать заявление о разводе. В общем, у нас двойное чудо!
Джон обнял Валери и по-особенному трогательно произнес:
– Мы безмерно счастливы! Спасибо и вам за всё, что вы для нас сделали!
– Валери, я надеюсь, что вы сказали Джону о том, что моя роль свелась лишь к тому, чтобы вы вспомнили про эмблему на бампере вашего авто?
– Ах нет, он ничего об этом не знает! Но я обещаю, что в самолете все ему расскажу.
В последующие дни эта история была на слуху у многих в госпитале. Этот случай обсуждали сотрудники и медицинский персонал госпиталя. Для одних это было чудо по милости Всевышнего и доказательство того, что Бог есть. Для других это был уникальный, исключительный и достойный тщательного научного анализа случай в медицинской практике, так как чудес не бывает. Но для Валери и Джона это было начало новой жизни и настоящее двойное чудо, свершившееся, хоть и отчасти, благодаря эмблеме на бампере ее машины. А дальше – дело божественной техники!

Почему?

Посещать детское отделение госпиталя или хосписа – это своего рода испытание для любого капеллана. Я – не исключение. Любая боль, страдание, потеря близких и родных – это горе, в котором слова утешения найти непросто. Однако когда страдают дети – это особенно тяжелое испытание. Они рождаются, чтобы жить, и их ранняя смерть противоречит природе жизни. Когда дети хоронят родителей – это нормально. Но, к сожалению, бывает и наоборот. К этому никто не готов. Это нельзя принять ни сердцем, ни умом. Всякий раз, когда капеллана просят срочно посетить такое детское отделение, сердце невольно замирает от страха перед очередной возможной трагедией.
Итак, меня вызывают в детское реанимационное отделение госпиталя. Пациент – мальчик девяти месяцев от роду с врожденным пороком сердца. Я смотрю через окно в палату, где на больничной кроватке, подключенный к сложному медицинскому оборудованию, в окружении медсестер лежит спящий малыш. Его маму просят выйти на время. Малыша готовят к переводу в палату интенсивной терапии, собираясь сделать всё возможное, чтобы он продолжал жить. И, пока он будет там, у меня есть время для мамы этого малыша.
Я знакомлюсь. Её зовут Элизабет. Думаю, что ей не более сорока лет. Она спортивного телосложения, среднего роста, голубоглазая блондинка с роскошными волосами. Она одета в джинсы и футболку известной элитной фирмы. Сквозь призму ее дорогих очков я вижу глаза, полные горя и отчаяния. Она старается держаться, как может. Мы идём в специальную комнату ожидания, где я должен буду поддержать её в этой непростой ситуации. Дежурная коробка с салфетками, приглушенный свет, на стенах репродукции картин известных художников импрессионистов, мягкая мебель, и журнальный столик. Мы находимся на шестом этаже и в большом окне, несмотря на позднее время, можно увидеть очертания города. За моей спиной другое окно, в котором видна жизнь детского отделения. В этой комнате мы проведём какое-то время. Мы садимся друг напротив друга. Элизабет сквозь слёзы рассказывает мне о своём сыне.
– Он родился с отклонениями. Но первые шесть месяцев ничего особенного не происходило. Затем случился первый приступ, потом госпиталь и восстановление. Врачи особой надежды нам не давали. Мы усердно молились. Вся наша церковь молилась и постилась. Никто не был безучастным. Эдди поправился, и вот опять…
Она молчит. В этот момент трудно что-либо говорить, кроме дежурных фраз, типа «как вы себя чувствуете». Лучше, если она сама начнёт говорить. Очень часто так и бывает. И тогда уже нужно просто поддержать разговор, улавливая ноты отчаяния, тревоги или страха. Это не сложно определить, если слушать собеседника внимательно. А дальше все действительно может пойти по нотам. И капеллан, даже за такое короткое время, отведенное для беседы, действительно сможет помочь, оказав духовную и эмоциональную поддержку. Элизабет начала рассказывать свою историю.
– Почему? Почему такое случается? Мы поженились семь лет тому назад и никак не могли родить ребёнка. Долго ждали, наблюдаясь у лучших специалистов. Наконец, в прошлом году всё получилось, и появился Эдди. Мы были счастливы. Затем этот диагноз. Мы просили молиться за Эдди всех – родственников, друзей, церковь. Старейшины приходили и молились с помазанием елея. Потом было улучшение, и мы надеялись, что по милости Божьей всё худшее позади. И вот мы снова здесь. Мой муж работает в другом госпитале и скоро подъедет сюда…
– Я искренне сожалею, что всё так происходит с Эдди. Не хочу быть банальным, но всегда есть надежда на лучшее. Эдди в надежных руках врачей. За вас молятся многие люди…
– Да, я понимаю, что на всё воля Божья. Так и наши старейшины говорили. Но, поверьте, мне от этого не легче. Ребенок для нас значит слишком много.… Мне почти сорок, и другого ребёнка у нас может уже и не быть… скорее всего не будет…
Элизабет замолкает, встаёт и подходит к окну, всматриваясь в то, что происходит за стенами госпиталя: ярко освещенные улицы, мчащиеся по ним автомобили и медленно передвигающиеся городские автобусы, перекрестки, светофоры, крыши домов и огромная парковка нашего госпиталя. Она поворачивается, и я невольно замечаю, что её глаза уже опухли от слез. Она в отчаянии смотрит на меня.
Я должен что-то сказать, и у меня есть всего несколько минут. За эти минуты я либо окажу ей поддержку, либо мы просто поговорим…
– Могу я спросить вас вот о чём: что вы чувствовали, когда рассказывали мне про Эдди?
Элизабет возвращается к столику, садится и начинает рассуждать вслух.
– Я не знаю точно. Отчаяние… бессилие… непонимание, почему так всё происходит. И где Бог тогда, когда мы больше всего нуждаемся в его помощи? Я не хочу ничего сказать. Бог был милостив к нам, но теперь я чувствую себя одинокой и беспомощной.
– Это нормальные чувства. Вы любящая мать, и ваш ребенок в большой опасности. Сейчас вы ему ничем не можете помочь, и вся надежда на Бога и врачей. Однако мне кажется, что вас гложет другой вопрос, почему это происходит именно с вами…
– Пожалуй, да. Почему я? И вообще, почему несчастья происходят с хорошими людьми? Это несправедливо, по крайней мере… и да, историю Иова не предлагайте, там есть хоть какой-то смысл – испытание выпадает пожилому человеку, и в конце он получает всё обратно и даже в большем количестве. Но Эдди же не может быть предметом спора между Богом и Сатаной?!
– Конечно, не может!
– Вот и я задаю этот вопрос: почему? Почему, мы столько молились, постились, а результата нет. И почему Эдди должен страдать? Разве это справедливо?
– Конечно, несправедливо. А может быть Бог не стоит за каждым несчастьем, каждой аварией или каждой болезнью. Например, несколько лет тому назад группа миссионеров летела в Африку. Благое, казалось бы, намерение, но… самолёт разбился, и они погибли. Как это всё можно объяснить? Никак!
– Но должен же быть какой-то смысл…
– Элизабет, а почему вам так важно найти смысл во всём этом?
– Так легче, мне кажется,… так легче переносить…
– Безусловно, так легче на душе,… но, даже если вы найдёте в бедствии какой-то смысл, его невозможно будет проверить или подтвердить опытным путем. Более того, проблема всё равно останется, и её последствия тоже не исчезнут.
Элизабет подошла к другому окну нашей комнаты. По коридору спешно шла группа студентов практикантов во главе с доктором-хирургом. Напротив, у дверей другой палаты, толпилась многочисленная семья, явно мексиканского происхождения. Медсестра напрасно пыталась их уговорить не толпиться, но ждать в специально отведенной для этого комнате. Жизнь в фойе на этом этаже, похоже, била ключом.
– Понимаете, – вернувшись за стол, продолжила она, – если есть смысл во всем этом… то это легче принять как данность. Старое дерево упало в лесу потому, что отжило свое время. Это логично. А я всё же хотела бы знать, почему Эдди родился с отклонениями, которых ни у кого в нашей семье не было.
– Элизабет, мне кажется, вы лучше меня знаете, почему так происходит.
– Конечно, генные мутации и всё такое. Понимаете, если бы я была атеисткой – у меня не было бы вопросов. Но я верю, что Бог заботится о нас. Я работаю фармакологом. Если я допущу ошибку в своих расчётах относительно лекарства, пациент может умереть…
– Отлично, вы контролируете процесс производства медикаментов и хотите, чтобы Бог контролировал жизнь на земле?
– Было бы здорово! Но мир несовершенен. Я знаю.
– Как и фармакология!
Элизабет в первый раз за время нашей встречи улыбнулась.
– Конечно, – продолжил я, – у атеистов не возникает таких вопросов, но они сталкиваются с другой проблемой, которой нет у вас. У них нет будущего, а у вас оно есть, согласно учению вашей церкви… и я действительно не знаю, почему Бог не всегда вмешивается в наши проблемы.
– Знаете, что мне сказали старейшины? Они сказали, что нужно довериться Богу. И если он хочет забрать Эдди в лучший мир, значит так будет лучше для него. И потом рассказали историю, как церковь молилась за одного ребенка. Вопреки прогнозам он выжил, вырос и… стал наркоманом. Но при чём здесь Эдди?
– Это называется «искушение смыслом». У ваших старейшин были благие намерения, когда они рассказывали вам эту историю. Очевидно, они тоже хотят иметь ответы на все вопросы.
– А вы не хотите?
– Конечно, я очень бы хотел. Но я не верю в «тайное знание». И я не хочу никого вводить в заблуждение. Я просто не знаю. Делая всё возможное с нашей стороны, я предлагаю принимать реальность такой, какая она есть, но при этом не оставлять надежды на лучшее. Потом, правда, остаются вопросы: как с этим жить в ограниченный отрезок времени, именуемый жизнью.
В этот момент в комнату вошёл муж Элизабет, сопровождаемый медсестрой. Она сообщила, что Эдди вернули из реанимационного отделения и теперь остаётся надеяться только на лучшее. Но только мы собрались выйти из комнаты, раздался сигнал, и мы услышали слова, вызывающие тревогу у любого, кто побывал в госпитале – «Code Blue».
– Эдди! – сдавленно вскрикнула Элизабет и выбежала из комнаты.
Мы последовали за ней.
У комнаты, где лежит Эдди, толпится медицинский персонал. Раздаются команды, и люди в голубом усиленно бьются над крохотным тельцем Эдди. Элизабет пытается пробраться сквозь плотный заслон медперсонала. Мы слышим голоса медсестер, доктора и звуки работающего медицинского оборудования. Элизабет уже рядом с кроваткой сына. Мы слышим её причитания и ровный протяжный звук кардиомонитора. Эдди больше нет…
В этот момент я и сам задаю себе вопрос: «Почему?»
Я знаю, что малыш в лучшем мире. Он отмучался. А вот Элизабет и её муж ещё не скоро оправятся от своего горя. К сожалению, у них всё только начинается. Их окружают только что прибывшие родственники и старейшины церкви. Они пытаются их утешить. Этот процесс растянется на многие месяцы, если не на годы. Мне их очень жаль, и самому больно от всего этого.
«Капелланы не плачут», – говорю я себе и отхожу в сторону, ища салфетку уже для себя. Похоже, больше я уже ничем не смогу помочь Элизабет. Её муж подходит ко мне, жмёт руку и благодарит за участие. Я так и не успел с ним познакомиться.

***

Я выхожу из госпиталя подышать свежим воздухом.
Листья клёна переливаются разными оттенками желтого и красного в свете уличных фонарей.
Накрапывает дождик.
Осень…

Я готов идти домой

Эрик попал в госпиталь через два дня после возвращения в Калифорнию из Барселоны, где он прожил последние десять лет. Бывший военный, выйдя на пенсию, он решил не возвращаться домой и остался в Испании.
«Дом там, где тебя ждут», – часто повторял он.
В Калифорнии же никто его не ждал. Уже двадцать лет он не разговаривал ни со своей бывшей женой, ни с дочерью, которая жила в другом штате. Он очень хотел поговорить с ними, но душевные раны, нанесенные двадцать лет тому назад, не были забыты. Жена и дочь бросали телефонную трубку всякий раз, когда он звонил. От этого ему было ещё более одиноко и грустно в отделении на восьмом этаже, у входа в которое можно было бы прибить вывеску «Оставь надежду всяк, сюда входящий».
Вчера он услышал свой приговор: рак мозга четвёртой степени. Жить оставалось от трех до шести месяцев, и это был ещё оптимистический прогноз.
Время шло к обеду, он щёлкал пультом, но по телевизору ничего интересного не показывали. В этот момент раздался неуверенный стук в дверь. На пороге палаты стоял капеллан, которого он прогнал вчера. Эрик и сейчас плохо себя чувствовал, но вчера ему и вовсе было не до капеллана, который, кстати, не был католиком, да еще и младше лет на двадцать. Его восточно-европейский акцент и вовсе вывел Эрика из себя, и сейчас он чувствовал неловкость.
– Извини за вчера, я устал и плохо себя чувствовал… ну, ты понимаешь, каково мне.
– Я вижу, что сегодня вам чуть легче. Есть время поговорить… если хотите, конечно.
– Да, да! Я здесь один. Жить осталось недолго. Три месяца, думаю. А тут еще эти мерзавцы врут на CNN. Ты, кстати, интересуешься политикой? За кого будешь голосовать на этих выборах?
– Политика – это очень важно, – спокойно и непринужденно сказал капеллан, – но в данный момент лучше поговорить о вас и вашей ситуации.
– Обо мне поговорить можно. Почему бы и нет?! С чего начать… ах да, я скоро умру…
Эрик горько усмехнулся. Потом пристально посмотрел на капеллана, как бы принимая решение, говорить дальше или нет. Он вздохнул и, похоже, решился продолжить свою исповедь.
– Моя семья давно со мной не общается. Я мерзавец, конечно. Моя жена меня никогда не простит за всё, что я сделал. Последний раз я говорил с дочерью двадцать лет назад, когда ей было 17 лет. Я самый настоящий мерзавец. Нет мне прощения. Плохо дело, плохо.
Он говорил сбивчиво. Время от времени на его глазах наворачивались слёзы, и он поспешно вытирал их рукавом больничного халата.
– Не обращай внимания, – сказал Эрик, – просто все так быстро получилось. Я до сих пор не могу прийти в себя.
Капеллан оглядел комнату. Никаких цветов, шаров или гостинцев. «Похоже, я первый посетитель, – подумал он, – и уж кому-кому, а ему точно нужна помощь».
– Эрик, я не знаю, что случилось двадцать лет тому назад, но прощение и примирение – это то, что мы, как люди, в состоянии получить в этой жизни. По крайней мере, мы можем сделать для этого всё, что от нас зависит.
– Да, конечно, только я сегодня пытался позвонить жене, и она опять бросила трубку.
– Вы успели сказать, где находитесь? Хотя это уже должен был сделать социальный работник.
– Да, она всё знает, но всё равно не хочет говорить. И дочь не берёт трубку… Может уехала куда-то.
– Давайте не будем отчаиваться и терять надежду. Все еще может наладиться в ваших отношениях с женой и дочерью.
– Хорошо бы… да, кстати, я сказал вам в прошлый раз, что я католик. Это так, но я больше считаю себя буддистом.
– Это интересно, расскажите?
И Эрик с воодушевлением начал рассказывать о своем культурно-философско-религиозном «салате». Он пытался объединить абсолютно всё и всех: Будду, Христа, рай, ад, нирвану, чистилище, а также эволюцию и теорию большого взрыва. В этом салате мирно сосуществовали идеи Достоевского, Дарвина, Сартра, Махатмы Ганди и Ошо. Все попытки капеллана хоть как-то систематизировать их беседу и перевести ее в более конструктивное русло не увенчались успехом. Так прошла их первая встреча. Эрик просил капеллана посещать его каждый день, что, естественно, не всегда было возможным.
На одной из встреч Эрик настойчиво попросил капеллана о помощи. Он был в отчаянии.
– Я здесь, но никто из моих друзей в Барселоне не знает, что со мной случилось. Я даже не успел поменять сим карту в своем телефоне, чтобы пользоваться здесь интернетом. Но если бы у меня был компьютер – я бы послал всем сообщение через электронную почту. Помоги мне, пожалуйста!
У больничной кровати стоял передвижной стол с компьютером, оставленный медсестрой. Капеллан посмотрел на компьютер и нехотя, почти нараспев, произнес:
– По идее, я не должен этого делать… – и, сделав небольшую паузу, продолжил, – но у нас говорят, что если нельзя, но очень надо – тогда можно!
Эрик воспрянул духом.
– Это очень правильно, капеллан. Мне нравится такой подход!
Капеллан ввел свой пароль, вошёл в интернет и подвинул стол к кровати. Эрик начал судорожно вводить логин и пароль своей электронной почты. Затем он набрал сообщение и послал его всем своим друзьям.
– Большинство из них живёт в Испании, и я думаю, что они переживают за меня. Я прилетел сюда десять дней тому назад по делам пенсионным, и в аэропорту со мной случился приступ. Через несколько дней мне снова стало плохо, и я вызвал скорую помощь. И вот я здесь.
В течение следующих тридцати минут они говорили обо всём, пока их не прервала медсестра с очередным обходом. Эрик снова начал пространно рассуждать о христианстве и буддизме, о его искренней вере в Христа и Непорочное Зачатие, реинкарнацию, нирвану и Царствие Небесное. Ещё он рассказывал о Каталонии, где прожил последние годы, и даже снабдил капеллана каким-то адресом в Барселоне, где можно будет остановиться за небольшие деньги.
В последующие дни Эрик привязался к капеллану и, если тот не приходил до обеда, звонил и просил прийти именно его.
В этот день капеллан уже просто не мог поддерживать его беседы о поисках истины и спросил:
– Эрик, похоже, мы никогда не придём к полному пониманию ваших религиозных убеждений на рациональном уровне. Давайте перейдем к иррациональному. Чего вы сейчас боитесь больше всего?
Эрик задумался, и на его лице тенью пробежала грусть вселенского масштаба. Он совершенно поник. Затем пристально посмотрел на капеллана и стал объяснять, что боится умирать, так как не знает, куда попадёт – то ли в рай, то ли в ад, то ли в чистилище… А может станет в следующей жизни каким-то нищим бродягой за свои прегрешения. Он хотел быть уверенным, что готов идти «домой». При этом он сетовал на то, что еще так много не успел сделать.
– У вас осталось мало времени. Что бы вы хотели сделать? Что вы боитесь не успеть сделать? И в чём заключается ваша надежда?
Эрик снова задумался и долго смотрел в окно. Из окна его комнаты было видно, как по направлению к посадочной платформе на крыше госпиталя подлетал медицинский вертолет с очередным пациентом в критическом состоянии или, может быть, с контейнером, в котором билось сердце человека, которого уже нет в живых, для пересадки другому человеку, кому оно продлит жизнь.
– Давай я завтра отвечу на твой вопрос.
Они попрощались. На следующий день Эрику сделали химиотерапию, и он проспал целый день. Через несколько дней они встретились снова.
– Эрик, вы выглядите гораздо лучше!
– Не знаю, не знаю. А ты можешь ещё раз открыть мой почтовый ящик. Прошло уже четыре дня, может кто-нибудь ответил.
Капеллан снова проделал не вполне законное с точки зрения устава госпиталя действие. Но о каких формальностях может идти речь в онкологическом отделении, думал он. Эрик был счастлив, несколько друзей ответили на сообщение. Его глаза сияли и были мокрыми от слёз. Он написал ещё одно общее для всех письмо и отодвинул от себя стол.
– Я подумал… О том, чего бы я хотел больше всего. Поговорить со своей дочерью… Я надеялся, что перед тем, как уйти, я смогу это сделать. Но она по-прежнему не отвечает… – грустно закончил он.
– У вас есть её телефон? Давайте помолимся, вы ведь верите в силу молитвы? Затем вы позвоните ей ещё раз. Скажете ей, где вы сейчас, расскажете о своём главном желании – попросить прощения и помириться… Верьте и действуйте. Будьте настоящим католиком, в конце концов!
Они помолились простой детской молитвой, и капеллан покинул комнату. Прошло ещё несколько дней, и на очередной встрече Эрик торжествующе объявил капеллану, что его дочь намеревается прилететь к нему в Калифорнию. Он был счастлив и, похоже, наконец определился, кем он является.
– Я понял, что Бог отвечает на наши молитвы! Пожалуй, я всё-таки больше христианин и католик, нежели буддист.
– Ну, вот и хорошо, не забывайте об этом и дайте мне знать, когда ваша дочь прилетит вас проведать.
Ещё через неделю Эрик сообщил капеллану, что его дочь прилетала в Калифорнию и была у него вчера, в воскресенье, когда у капеллана был выходной. Она остановилась у матери, но та не пришла с ней в госпиталь.
– Я сам виноват во всём. Но я очень счастлив, что моя дочь простила меня. О, я не знаю, как передать словами то, что я чувствую. Теперь я готов идти домой!.. Моя дочь тоже ходит в церковь, она была очень рада, что я примирился с Богом…
Больше они не встречались. Эрика перевели в хоспис, откуда он, очевидно, и отправился «домой». Помирился ли он с бывшей женой, капеллан так и не узнал. Но Эрика хорошо запомнил – как человека, который ушёл «домой», преодолев этот непростой путь от отчаяния к надежде!

Графиня Монте Кристо

– У нас необычная просьба, – продолжала старшая медсестра, – пациентка в коме, но когда её дочери узнали, что вы говорите по-русски, они очень просили, чтобы именно вы посетили её и почитали вслух, если возможно, книгу «Граф Монте-Кристо». Это можно сделать в любое время. Но жить ей осталось совсем немного. Они не могли найти книгу дома и обещали поискать в городских библиотеках.
– Очень хорошо, можете передать, что им повезло, и ничего искать не надо. Эта книга у меня есть, – сказал я, – так что завтра обязательно принесу.
Из телефонного разговора выяснилось, что пациентку зовут Лидия, и она уже несколько дней находится в коме, цирроз печени, метастазы, и в прошлом – проблемы с алкоголем. Никаких религиозных предпочтений, по словам медсестры, у неё не было. Только Граф Монте-Кристо!
На следующее утро я отправился к Лидии с первым томом Александра Дюма, который, как я и предполагал, оказался в моей домашней библиотеке – с собой в Америку из вещей я привез только книги.
Пациентка в коме, без сознания, хочет послушать Графа Монте-Кристо. Довольно странная просьба. Мои мысли прервала медсестра. Она сообщила, что в ближайшие два часа никаких процедур не намечается, и времени у меня будет предостаточно. Я вошёл в комнату и, посмотрев на Лидию, невольно вздрогнул. Никогда ещё в своей жизни я не видел такого цвета кожи. В лучах утреннего июньского солнца, пробивающихся сквозь больничные жалюзи, она выглядела ярко оранжевой, цвета перезрелого апельсина. Единственным признаком жизни было её дыхание, поддерживаемое аппаратом искусственной вентиляции, который подавал кислород в её лёгкие через тонкие прозрачные пластиковые трубочки. Мониторы издавали обычные убаюкивающие звуки, и комната будто бы погрузилась в дремотное ожидание.
Я подошел и положил ладонь на её руку.
– Здравствуй, Лидия. Дети попросили почитать твою любимую книгу. Надеюсь, тебе это понравится. Я не знаю, хорошо ли ты слышишь меня сейчас, но надеюсь, что слышишь. Все же интересно было бы узнать, почему Монте-Кристо…
Я опустился в кресло и начал читать роман. Когда-то эта книга оставила в моем подростковом сознании неизгладимые впечатления: Дантес, брошенный в море, сокровища, помощь друзьям и суровая месть врагам, которых, в конце, мне было даже жалко.

«Двадцать седьмого февраля 1815 года дозорный Нотр-Дам де-ла-Гард дал знать о приближении трехмачтового корабля «Фараон», идущего из Смирны, Триеста и Неаполя. Как всегда, портовый лоцман тотчас же отбыл из гавани, миновал замок Иф…»

Прочитав две страницы, я сделал паузу. Никаких признаков того, что она меня слышит или как-то реагирует на мое присутствие. Она лежала неподвижно, так же тяжело дыша, как и в первые минуты моего прихода.
Ей недавно исполнилось всего 45 лет! И вот она здесь, совершенно одна, как и ее любимый герой Дантес в замке Иф. Она ждёт перехода в мир иной.
Я отложил книгу в сторону, поднялся и снова положил ладонь на её руку.
– Мне в детстве… постой, не помню, наверное, мне было лет двенадцать… так вот, эта книга мне тоже очень нравилась, и я ее несколько раз перечитывал. Но всё же, почему именно Граф Монте-Кристо? Есть много других хороших книг…
Может потому, что в этой книге обреченный обретает надежду? Или потому, что надежда умирает последней? Счастливый конец для главного героя? Пока дышу – надеюсь? Наверное, что-то в этом роде…
Я взял книгу и полистал страницы.
– Да уж, прочитать мы с тобой её явно не успеем.
Затем, отложив книгу в сторону, я начал осматривать комнату. На столе стояли свежие цветы, вокруг были расставлены открытки, присланные из разных городов, судя по маркам на конвертах. Я снова взял Лидию за руку.
– Эх, если бы знать, что я ещё могу для тебя сделать. Ты ведь меня слышишь? Нейрохирурги говорят, что это вполне возможно. Бывало, пациенты выходили из комы и рассказывали обо всём, что говорили те, кто их навещал. Ты не будешь против, если я почитаю тебе открытки от твоих друзей и родственников?
Подойдя к окну, я начал читать вслух открытки для Лидии. В них были пожелания об исцелении и ниспослания обильных Божьих благословений. Было очевидно, что её друзья были верующими и желали ей выздоровления, и, где-то между строк, примирения с Богом. Странно, – подумал я, – её дочери ничего об этом не сказали. Только о Монте-Кристо… однако, если бы не этот выдуманный герой, возможно, я бы сюда и не пришел. Госпиталь большой, пациентов много, капелланов мало. Пришёл бы сюда Джерри или Сюзанн – и не прочли бы ни слова по-русски…
Я подошел к Лидии. Она так же тяжело дышала, никак не реагируя на мое присутствие.
– Послушай, ты, наверное, раньше ходила в церковь… и у тебя есть друзья-христиане. Они переживают за тебя, молятся… расскажи что-нибудь… я ведь ничего не знаю ни о тебе, ни о твоей жизни. Я не знаю, что произошло. Я не могу заглянуть тебе в глаза – ты их не открываешь… но сейчас ты главное действующее лицо в своей истории – девушка Лидия, однажды познавшая Бога. Конечно, жизнь сложна и полна проблем, с которыми не все справляются. Но есть Тот, Кто тебя никогда не забывал. Тот, который умер за тебя на кресте…

… Дантес сел у изголовья страшного ложа и предался горькой, безутешной скорби. Один! Снова один! Снова окружен безмолвием, снова лицом к лицу с небытием! Один! Уже не видеть, не слышать единственного человека, который привязывал его к жизни! Не лучше ли, подобно Фариа, спросить у Бога разгадку жизни, хотя бы для этого пришлось пройти через страшную дверь страданий?

– Христос умер за тебя, чтобы ты имела жизнь. Конечно, это слабая аналогия, но ведь и Дантес обрел свободу благодаря смерти аббата Фария.
Я продолжал читать и размышлять вслух, периодически обращаясь к Лидии с вопросами. Теперь мне уже не казалось это бессмысленным занятием.
– Помнишь, как сказано? Господь Пастырь Мой! Вот, он и твой пастырь, и ты ни в чём не будешь нуждаться… поверь этому, ведь Он покоит тебя на злачных пажитях… Даже сейчас ты можешь это увидеть в твоих снах… Бог добр, и любит тебя…. ведь ты его дочь, особенная, не похожая ни на какую другую из Его дочерей… И вот сейчас ты идешь своей долиной смертной тени… но Бог тебя никогда не оставлял.
В этот момент мне показалось, что её рука шелохнулась, и дыхание участилось. Я невольно посмотрел на мониторы – всё было как прежде, никаких изменений. Мне показалось, что Лидия издала первый звук за всё время моего посещения. Скорее это был даже не звук, а едва уловимый стон. Её губы были по-прежнему неподвижны, но по щекам катились две большие слезы. За ними следовала еще одна. Да, да, это были слезы… они медленно скатывались и исчезали в больничной простыне…
– Что за день будет там, – я начал напевать известный гимн, – когда встретишь ты Христа! Он возьмет тебя с Собой в край небесный, неземной. Руку даст тебе Свою, и ты с Ним туда пойдешь. Что за день, радостный день будет там!

В ту же секунду Дантес почувствовал, что его бросают в неизмеримую пустоту, что он рассекает воздух, как раненая птица, и падает, падает в леденящем сердце ужасе. Хотя что-то тяжелое влекло его книзу, ускоряя быстроту его полета, ему казалось, что он падает целую вечность. Наконец, с оглушительным шумом он вонзился, как стрела в ледяную воду и испустил было крик, но тотчас же захлебнулся.
На следующий день комната Лидии была уже свободна, её убирали и готовили для другого пациента. Она ушла в лучший мир. В коридоре этого отделения я встретил лечащего доктора и двух дочерей Лидии. Пока доктор говорил со старшей, я познакомился с младшей дочерью, Ольгой, девушкой лет восемнадцати или чуть старше, высокой, стройной, с голубыми глазами, наполненными печалью и грустью. Она благодарила меня.
– Спасибо, что навестили мою маму и исполнили нашу просьбу. Мама взяла с собой всего несколько книг и эту в том числе. Но мы не могли ее найти. Наверное потерялась, когда мы перевозили вещи.
– А как вы думаете, почему именно эта книга?
– Я не знаю, она её перечитывала не раз. И часто пересматривала фильм. Мама была в юности очень красива, да и поклонников было немало. Но отец как-то убедил её выйти замуж за него. Я не знаю всего, но там еще её родители вмешались. У них с отцом были определенные трудности во взаимоотношениях, он ушёл, она много пила… потом отец вернулся, а мама не смогла перестать пить. Она жила отдельно в последнее время и постоянно повторяла, что стала «узницей замка Иф» сразу после свадьбы. Я ни её, ни отца не осуждаю. Но мне кажется, что их брак был ошибкой, хотя если бы они не поженились, нас бы с Людой не было. В общем, отмучилась наша мама…
– Скажите, а ваша мама посещала церковь? Медсестра сказала, что у неё нет никаких религиозных предпочтений, но я читал ей открытки ее друзей…
– Ну да, у нас есть верующие родственники и друзья. Она до замужества ходила в церковь и была даже активна там. Но замужество все изменило. Спасибо вам за всё.
Попрощавшись с дочерями, я отправился в другое отделение, не став дожидаться мужа Лидии. Впереди шёл лечащий врач, и я не преминул спросить его, могла ли Лидия, будучи в коматозном состоянии, как-то реагировать на окружающие звуки, слова, прикосновения.
– Не знаю, капеллан, теоретически вполне возможно, но мы об этом наверняка не знаем и не узнаем. Как говорится, один Бог знает.
Уже стоя у лифта, я услышал своё имя. Это была Ольга. Она держала в руках книгу.
– Вы забыли вашу книгу. Спасибо еще раз. Вы думаете, она, – ну если Бог есть и рай есть, – думаете, она может попасть в рай?
– А вы сами как думаете?
– Не знаю, признаюсь, что в последний раз читала Библию еще в детстве. Но мне кажется, она верила до конца…

Дантес отбросил последние сомнения; он вплавь добрался до колпака, надел его на голову, схватил одно из бревен и поплыл наперерез тартане.
– Теперь я спасен, – прошептал он.

– Знаете, для Бога нет ничего невозможного, и Он милостив. Ваша мама действительно отмучилась и теперь находится в лучшем мире.
Ольга протянула мне мою книгу, которую я вчера оставил в комнате Лидии. Я ведь собирался посетить ее и сегодня.
– Спасибо, конечно. Но теперь мне придется нести две книги в руках – эту и Библию. Давайте совершим обмен – вы вернете мне мою книгу, а я вам эту подарю эту Библию. Она совсем новая! Я собирался принести ее одному пациенту, но у меня их много в офисе. Вы ведь хотите встретиться с вашей мамой в лучшем мире, гораздо лучшем чем этот?!
– Ну да, конечно…
– Вот, а вы помните, чем заканчивается роман, который так любила ваша мама?
Ольга улыбнулась и взяла Библию.
– Нет, напомните.
– Ждать и надеяться. А все остальное вы узнаете в этой Книге!

Кто знает, увидимся ли мы еще когда-нибудь! – сказал Моррель, отирая слезу.
– Друг мой, – отвечала Валентина, – разве не сказал нам граф, что вся человеческая мудрость заключена в двух словах: Ждать и надеяться!

Последняя осень

С этой девушкой я познакомился в ноябре прошлого года. Крупная миловидная американка мексиканского происхождения превосходно говорила как на английском, так и на испанском языке. Тогда ей едва исполнилось восемнадцать лет, и её госпитализировали с неутешительным диагнозом – лейкемия, для прохождения агрессивной химиотерапии.
У неё было неожиданное имя – Таня. Назвали её так в честь бабушки, которая жила в Мехико. Бабушка разделяла идеи марксизма-ленинизма, но с крахом Советского Союза разочаровалась в них и вернулась в лоно католической церкви. Внучка выросла уже в католической семье и знала основы христианского вероучения. Тогда я предложил ей пригласить католического священника, но она отказалась.
Я хорошо запомнил эту девушку, так как рядом с ней на больничной кровати все время находился паренек её возраста – бойфренд. Он был худощав, сутул, небольшого роста, почти на голову ниже её. Я не запомнил его имени. Впрочем, и он был немногословен, молчал и постоянно зависал в компьютерный игре на своем ноутбуке. Эта пара выглядела бы комично, если бы не обстоятельства её пребывания в госпитале.
Несколько раз я пытался пообщаться с девушкой, но после нашей первой встречи мне это больше не удалось, большую часть времени она спала, давала о себе знать химиотерапия.
И вот сегодня, в один из жарких августовских вечеров, я снова увидел её на восьмом этаже госпиталя, однако узнал не сразу. Она сильно похудела. От той девушки, которую я видел в прошлом году, мало что осталось.
– Здравствуйте, не узнаёте? Это я, Таня.
– Как же, как же, – поспешил я с ответом, – конечно помню!
– Я знаю, знаю, что сильно изменилась и похудела. Болезнь прогрессирует, – сказала она и тяжело вздохнула.
Я вошел в комнату, подошел к кровати и взял её руку в свою.
– Здравствуй, Таня, как ты тут?
– Нормально. Очередная химиотерапия. Не помогает, но доктора настаивают.
Я оглядел комнату. На столике стояла ваза с цветами. Вокруг было несколько открыток с пожеланиями выздоровления. В углу лежала большая сумка, очевидно с вещами. На больничной кровати были разбросаны айфон, наушники, косметичка и какая-то книжка.
– Давно ты здесь?
– Уже третий день. Но я хочу домой. Нет смысла здесь находиться.
Таня говорила с трудом, делая паузы. Было видно, что она очень устала. Тут я вспомнил про её парня.
– Как твой парень, прости, забыл его имя…
– Алекс. Мы расстались. Зачем держать? Я ведь скоро уйду, а у него вся жизнь впереди. Он хороший парень, но еще ребенок. Представляете, – в этот момент Таня заметно оживилась, – он тогда даже купил мне колечко и предложил выйти за него замуж. Я колебалась всего минуту, и отказала. Но было приятно, не скрою.
Она замолчала и несколько минут смотрела в окно, за которым проплывали причудливые облака. На улице было жарко и душно, как перед ливнем. Но дожди в августе большая редкость в этих местах. Таня перевела свой взгляд на букет цветов, взяла бумажный стакан, сделала несколько глотков, повернулась ко мне и мило улыбнулась.
– Алекс недолго переживал по этому поводу. Мы переписывались с ним еще месяц. А потом я узнала, что он уже встречается с кем-то. Впрочем, я за него искренне рада, и горжусь тем, что не поддалась сиюминутной иллюзии и не согласилась на его предложение. Нет, нет, мы же не дети. К тому же, это моя последняя осень…
В её голосе не было и намека на сожаление.
– Как ты со всем этим справляешься?
– С переменным успехом, – ответила она уже серьезным тоном, – я ведь хотела стать психологом. Успела взять даже класс в колледже, «Введение в Психологию». Все пять ступеней я уже прошла…
– Отрицание, гнев, торг, депрессия и смирение?
– Ну да, ну да…
– И какая из ступеней оказалась для тебя самой сложной?
– Знаете, для меня все они были сложными, но особенно последняя. Я не хотела смиряться и упорно возвращалась на вторую. Я злилась на всё – несправедливость этой жизни, генетику, родителей, медицину и врачей, на Бога, наконец! Потом впадала в легкую депрессию и принимала реальность моего положения. И так по кругу, пока не надоело.
– Скажи, а что тебе всё же помогло одолеть эту пятую ступень – смирение?
Таня снова улыбнулась. Очевидно, ей было приятно общаться.
– Спасибо Сократу!
– Да? Это интересно. Расскажешь?
– Ну да, именно Сократу. Я рыскала по страницам интернета в поисках ответа на вопрос – как не бояться смерти. И тут мне попался на глаза отрывок из Апологии, тот, где Сократ проводит последние часы с друзьями-философами и рассуждает о смерти и о том, что её не надо бояться.… Знаете эту историю?
– Да, конечно. А какой именно аргумент тебе помог? Их ведь там несколько…
– Смерть, говорил Сократ, это как сон. Ведь когда мы засыпаем – мы как бы умираем. Вот я и подумала, что каждый раз, засыпая, я могу и не проснуться. Но, засыпая, я ведь не паникую. Зачем же тогда бояться смерти, если это сон?!
Таня замолчала. Было видно, что, несмотря на её попытки принять неизбежное, она по-прежнему переживает. Да и можно ли до конца смириться в аналогичных обстоятельствах, когда тебе только недавно исполнилось девятнадцать лет? Думаю, она ещё не раз будет возвращаться на ступень гнева. Чаще всего именно так и бывает. Я посмотрел на её столик и увидел на зеркальце молитвенные чётки – розарий. Белые чётки ручной работы.
– Конечно, эта аналогия имеет смысл… Кстати, красивые чётки…
– Да, это мне подарил наш архиепископ, oтец Игнасио. Очень хороший человек.
– Ты ими пользуешься?
– Иногда… вечером перед сном. Я знаю молитвы, но они не помогают, как видите.
Таня вяло улыбнулась и протянула руку к чёткам. Но затем отдёрнула её и сказала, что ещё не вечер.
– Знаешь, чётки и молитвы – это всё помогает. А пробовала ли ты говорить с Богом? Так, как сейчас мы с тобой общаемся?
– Пробовала, но не получается. Я была не очень религиозной в принципе. Да и сейчас иногда меня посещают сомнения.
– Сомнения – это неотъемлемая часть нашей веры. Без них и веры нет.
– Вот и меня порой мучают сомнения. Два месяца тому назад нас посетил архиепископ, oтец Игнасио. Он хорошо знает моих родителей. Я исповедалась, и он молился за меня. Потом мы ещё долго говорили. Напоследок он сказал, что Богу всё возможно. Ещё он сказал, что ежели в Божьих планах мне исцелиться – я буду исцелена. Если же нет таких планов – я буду в лучшем мире. Вроде всё правильно, и я с ним согласна, но от этого не легче. Ведь жизнь на земле только одна, а я ещё толком и не жила даже,… так что пока Сократ остается в силе, и смерть – это сон!
– Помнишь, он там и о загробной жизни рассуждает. Конечно, он жил задолго до Христа и не мог знать того, что знаешь ты …
– Я думала и об этом. Если не ошибаюсь, Сократ говорил, что он мог там встретить великих людей из прошлого, и ему эта идея нравилась. Я тоже не против оказаться в лучшем мире. Я, конечно, с трудом себе представляю, что делать в райских кущах, но я не против там оказаться. В конце концов, ничего такого плохого я в жизни не сделала, чтобы меня отправили в чистилище. Бог ведь справедливый судья?!
– Конечно, Бог справедливый судья. Но ещё он и Отец. Помнишь, как начинается самая известная молитва?
– Отец наш небесный…
– Именно, Отец! А мы его дети. И ты его дочь. И, я думаю, он за тебя сейчас тоже переживает…
– Может быть и так… но почему тогда наши молитвы без ответа? Вот и архиепископ молился об исцелении…
– А вот этого я не знаю, к сожалению. Почему одни молитвы действенны, а другие нет. Но Бог слышит молитвы. Попробуй поговорить с Ним вечером перед сном.
– Постараюсь, если получится.
Нашу беседу прервала медсестра. Она проверила показания всех медицинских приборов и принесла таблетки. Таня проглотила таблетки, даже не запивая. Затем она откинулась на спинку кровати.
– Я устала… приходите еще, пожалуйста.

***

Я посещал Таню каждый день в течение двух недель. Мы общались с ней на разные темы, вспоминая Сократа, oтца Игнасио и учение Католической Церкви, земную жизнь Иисуса Христа. Мне показалось, что у неё стало появляться больше уверенности в принятии её реальности. Пятая ступень, похоже, была пройдена. Впрочем, эта ступень была пройдена ровно настолько, насколько её можно пройти в девятнадцать лет.
Буквально за день до выписки я застал её в слезах. Было это поздно вечером. До меня у неё побывали родители и oтец Игнасио. Но сейчас все ушли, и она плакала.
– Что случилось?
Она рассказала об этом посещении и их разговоре.
– Христос страдал, умер и воскрес. Я тоже страдаю, скоро умру и… я тоже воскресну? Я поделилась с нашим епископом своими сомнениями. Я была с ним откровенна. А он сказал, что неверие – это самый страшный грех и что я Фома Неверующая. Может быть я и похожа на Фому, но ведь и он сомневался, хотя был учеником Христа.
– Сомнения – неотъемлемая часть веры. Мы уже говорили об этом. Но тебя что-то ещё смущает? Не так ли?
– Не знаю, просто показалось, что oтец Игнасио был раздражен. И родители расстроились. А я всего лишь поделилась своими переживаниями.
Я взял её за руку. Она улыбнулась.
– Не расстраивайся. Они тебя любят и говорят так, как верят. В этом можешь не сомневаться. Однажды Христос спросил отца больного ребенка, верит ли тот в исцеление. И тогда отец ответил: «Верую Господи, но помоги моему неверию». Может это твой случай…
– И что делать с этим?
– То же, что и он сделал. Попроси помочь преодолеть сомнения. Бог – это Отец. Если ты искренне просишь его о чем-то…
Таня вопросительно посмотрела на меня.
– Я просила его об исцелении…
Что тут скажешь?! Она действительно просила об исцелении, но в её распоряжении остались считанные дни. В её голосе не было обиды. Просто констатация факта.… Я взял её за руку и, посмотрев в глаза, сказал, что Бог любит её и родители любят её, а oтец Игнасио переживает за неё. Она тяжело вздохнула и поблагодарила меня за поддержку.
– Я верю, что Бог есть. И мне очень бы хотелось избавиться от сомнений.
– Знаешь, есть такая цитата, приписываемая Мартину Лютеру Кингу: «Мы не можем запретить птицам пролетать над нашей головой, но мы не позволяем им садиться нам на голову и вить на ней свои гнезда. Подобно этому мы не можем запретить дурным мыслям иногда приходить к нам в голову, но мы должны не позволять им гнездиться в нашем мозгу.» Так и с сомнениями. Иногда они кружатся над нашей головой как черные вороны. Ну и пусть себе летают. Покружив немного, они улетают прочь.
– В общем, надо гнать их прочь…
– Только так и не иначе. Бог – наш Отец. Обращайся к нему как к отцу. Тогда эти вороны будут исчезать, едва появившись на горизонте.
– Хорошо, я попробую перед сном.

***

Через день её выписали, и мне удалось при этом присутствовать. Она была по-прежнему слаба, но сильна духом. Мы обнялись, и она пожелала мне успехов в жизни.
– Знаете, тогда после вашего ухода я помолилась своими словами и попросила Бога помочь моему неверию. А ночью я видела удивительный сон. Христос с учениками сидят у костра. Затем Фома, мне кажется, это был он, взял меня за руку и сказал всем: «Это одна из нас». Ничего подобного не видела раньше. Это ведь знак?!
– Конечно знак, да еще какой! Думаю, что молитва твоя была услышана, если даже Фома объявил тебя ученицей Христа.