Виктор Верховод

Так важно в жизни найти спасенье,
Без колебания и без сомненья,
Принять Иисуса, как дети, просто,
Ведь будет поздно там, у погоста…

Виктор Верховод родился в 1961-м году в городе Фрунзе, ныне Бишкек, Киргизстан. В 1980-м году закончил художественное училище в Узбекистане, в городе Ташкенте, по специальности скульптор-преподаватель. Работал в Художественном Фонде руководителем мастерской и в Эстетическом Центре преподавателем студии скульптуры. В 1997 году эмигрировал в США, живёт в Сакраменто, продолжает работать над скульптурными и живописными проектами для общественных зданий и парков, а также в керамической сомпании Gladding Mcbean скульптором. Активно пробует себя на литературном поприще. С 1997 года печатается в русских и американских изданиях. С 2006 года является членом литературного объединия ЛОТОС. В настоящее время готовит к публикации сборник стихов и рассказов, фрагменты из которого мы представляем нашим читателям.

Наткина вселенная

Солнечный зайчик

Солнечный зайчик двигался по поверхности белоснежного ватмана, не давая Генке сосредоточиться на рисунке, он чуть развернул мольберт с планшетом в противоположную от солнца сторону.
– Эх, сейчас бы махнуть через забор, взять на базарчике большую кружку холодного кваса да пару горячих пирожков с картошкой, и на берег реки Анхора! – мечтал про себя он.
Оглядев класс, Генка понял, что не он один в таком настроении. Девчонки в углу шептались, листая новый журнал. Игорь уже четвёртый раз стирал и снова начинал рисунок фигуры старика-ветерана с широкой бородой в стиле «лопаты». Пацаны рядом усердно «перекатывали» конспект Риты по истории искусств, а остальные лениво чиркали карандашами, работая над тенями и полутенями, добиваясь выразительности объёмов и форм на рисунках. Преподаватель Соколов ушёл ещё полчаса назад в учебную часть за бланками для ведомости натурщика. Утреннее вдохновение, с которым Генка начал рисунок, куда-то постепенно растворилось, а до обеденного перерыва было ещё полчаса, в животе уже начало урчать. Стараясь никого не беспокоить и никому не мешать, Генка осторожно, насколько это было возможно, пробрался между мольбертами к выходу, успев исправить контур фигуры на рисунке Игоря, уже совершенно отчаявшегося добиться какого-то положительного результата. Тот расцвёл от радости, бросив благодарный взгляд в ответ и сунув в ладонь Генки жвачку. Генка, дойдя до старосты Маргариты, шепнул:
– В горле пересохло, мутит.
– Только на пять минут, время пошло, – выдавила она, смерив его строгим взглядом.
Генка старался выйти бесшумно, но дверь противно скрипнула, взбодрив дремавшего натурщика, который, встрепенувшись, принял изначальную позу.
– Хотя бы Соколов задержался там дольше, – направляясь к фонтанчику с водой, подумал Генка.
Наташка Могодеева суетилась с планшетом у фонтана, стараясь смыть слой акварели с бумаги.
– Привет Ната, что – опять перестаралась, не пожалела краску? – спросил он.
– Да, Тоха (Тохир Джамалович) послал смывать то, что я тут намазала. Ты знаешь, я привыкла маслом работать, а акварель – это совсем другое, тут терпение нужно: тонкий слой краски, потом другой, «лессировка» называется или «А-ля прима» – сразу берём краску в тон. Ну, а я переборщила, и вот результат, – пояснила Наташа.
– Думаешь, бумага выдержит? – забеспокоился Генка.
– Должна, уже не первый раз такое, хотя бы на четвёрку вытянуть, а то на практику в Ленинград не допустят. А я так об этом мечтаю, – затараторила она.
– А ты что – опять сбежал, сачкуешь? – с притворной строгостью посмотрела на Генку девушка, нахмурив брови.
– Натах, да чем дольше я работаю над рисунком, тем меньше мне нравится результат, я люблю быстрый, живой, рисунок – зарисовку, как набросок. Главное схватить характер, движение и пропорции, а академический рисунок на много часов забивает ощущение легкости и живости, но это учебный процесс, и его нужно выполнять, а мне нравится рисовать быстро, импульсивно, на одном дыхании, живая линия, свежесть – вот что привлекает, a тушевка скучна и утомительна, но Соколов именно этого требует, у меня в результате получается рисунок провинциального художника, без жизни и чувств, хотя за наброски преподаватель хвалит меня. Я уже весь полуватман до дыр затёр, а он всё не доволен.
– Гена, у тебя что – хорошей бумаги нет? Я могу тебе дать превосходный ватман с водяной печатью, мне недавно тётка целую пачку подкинула, я с девчонками уже поделилась. Она в чертежном бюро работает и карандаши «кохинор два Б» принесла, говорит что у них этого добра завались, – опять затараторила она.
– А я об этом дефиците только мечтаю.
– Я тебе завтра принесу, или поехали прямо сейчас, у меня всё равно день испорчен, и нужно ждать, пока планшет высохнет.
– О, Соколов ковыляет, ну, я погнал! – выпалил Генка, – встретимся в час, на остановке.
– Хорошо, не забудь, – проводила она его загадочным взглядом и пошла продолжать писать акварелью на уроке живописи.
Теперь Генкиной задачей было попасть в класс быстрей преподавателя. Для этого он спрятался за углом здания гримеров, затем, очень быстро, пока Соколов пройдёт между корпусами, обежать один из них и быстро, незаметно проскользнуть в дверь. Не первый раз Генка проделывал этот трюк, проявляя навык прежнего опыта.
Маргарита покосилась на него, показав кулак, и хотела выговорить ему замечание, но дверь ещё раз раскрылась, и появление Соколова предотвратило грозящий скандал. Генка обречённо вздохнул, удивившись, что преподаватель направился прямо к его мольберту.
– Ну, как прогресс?
– Вы знаете, я в основном работал над тенями, – попытался оправдаться Генка.
– Ты старайся больше работать над контуром фигуры, не забывая о пропорциях и анатомии, а тени – они могут меняться, это всё зависит от освещения и натурщика, он у нас пока ещё живой и двигается, кстати, время уже на обед идти, а ему нужно хорошо отдохнуть, да и вам подкрепиться и подышать свежим воздухом, после перерыва продолжим урок, – обратился он к студентам, – а ты, Геннадий, меньше бегай и больше работай.
– Всё-таки заметил, как он мог? – удивился Генка. По дороге к остановке он залпом выпил кружку кваса и купил несколько горячих пирожков с картошкой. Дядя Надыр, ловко нанизав их на шампур, аккуратно сгрузил в бумажный пакет, с улыбкой и азиатским акцентом добавил:
– Что, проголодался, студент? А когда уже нарисуешь мой портрет, чтобы я выглядел на нём ‘’молодой, богатый и красивый’’, и рекламу мне напиши: ‘’пирожки жареный, горячий и вкусный», не забудешь?
– Хорошо, дядя Надыр, на следующей неделе принесу, – пообещал Генка.
– А-а-а, молодой, ты мне на прошлой неделе так уже говорил, не забудь! – уже строже и с обидой в голосе напомнил продавец.
– Нужно будет написать, раз пообещал, – подумал Геннадий, на ходу, почти целиком погрузил горячий пирожок в рот, обжег язык, заскулил и побежал к остановке.
Наташа уже ждала его с деревянным этюдником со сложными алюминиевыми ножками и брезентовым ремнём через плечо.
– Давай этюдник, жизнь у вас, живописцев, на один этюдник тяжелее, чем у всех нормальных людей, – пошутил он, повесив деревянный ящик на своё плечо и передав пакет с пирожками девушке.
– Ещё эти свинцовые тюбики с масляной краской добавляют вес, держи, угощайся, они ещё горячие.
Автобус ждали не долго, быстро заскочили вовнутрь, на конечной остановке нужно было быть проворным.
– Только ты извини, дома родители затеяли очередной ремонт, вернее, он постоянно у нас продолжается и никогда не кончается, ты не обращай внимания на беспорядок, – виновато произнесла девушка, пробираясь между вёдрами, банками с краской, коробками и другим хламом.
– Идём сразу в мою комнату, в основном мы всё уже перекрасили, кроме кухни и моей комнаты, в более оптимистичные, мягкие, светлые и пастельные тона, осталась только моя комната, а с кухней они решили подождать, нужно поменять шкафчики и плиту, уж очень они не современные, ты подожди меня здесь, – захлопнув дверцу шкафа с одеждой, произнесла она. – Я поставлю чайник, а то от пирожков всухомятку в горле першит.

Наташкина комната

Наташа вышла, а Генка остался в небольшой комнате, в спальне и в то же время мастерской, да просто в уютном месте, где девушка жила и работала над своими картинами. Они были везде: маленькие, большие, только начатые и уже законченные, в рамках из багета.
– Вот это да! Когда она все это успевает, ведь ещё уроки поучить надо, домашнее задание выполнить и погулять, конечно, охота, а книг сколько… неужели есть время читать? – он медленно переводил взгляд с одного предмета на другой, и ему открывался мир этой, казалось, не очень заметной, обыкновенной девчонки.
Генка всегда считал Наташку такой «синичкой»: среднего роста, средних параметров, неброская, с прямыми русыми волосами и чёлкой, обыкновенно и скромно одетая, ничего выдающегося или впечатляющего, вот только глаза… Но их глубину и очаровательное сияние он заметил позже. Необычный блеск в этих карих глазах появлялся довольно редко, обычно в них выражались задумчивость, отрешенность, нерешительность, он даже не мог подобрать точных слов, чтобы описать её.
Генка с Наташей не были друзьями, просто студенты из одного художественного училища. Он тусовался в основном с другими группами ребят, более «отрывным» и весёлыми, берущими от жизни всё и сейчас, хотя он считал, что знает меру и может контролировать себя: куда не надо – он не лез, так было легче жить, меньше проблем, а с Наташей они просто пересекались. Он вспомнил, как помог ей донести ящик с яблоками, когда они работали летом в колхозе, уже перед самыми весами он неожиданно зацепился за корень, споткнулся и упал. Яблоки посыпались из ящика и покатились в пыль.
– Ну вот, ещё этого не хватало, – простонал он, – помог называется, опозорился перед девчонкой.
Наташа быстро начала собирать яблоки обратно в ящик, а Генка старался ей помочь, ругая себя: «Вот влип, хорошими делами прославиться нельзя».
Студенты посмеялись над ним, им только дай повод, после этого он уже никому не помогал. Хотя подобный случай произошел с этой же Наташкой. В этот раз не он, а она, чуть не упала перед дверью автобуса. Тогда они и познакомились, довольно ординарно, при выходе из автобуса, на конечной остановке. Пассажиры как обычно ломились к автобусу, кто-то зацепился за замок-защелку на этюднике девушки, вторая защёлка, как оказалось, вообще не работала, этюдник раскрылся, и из него выпало всё содержимое: краски, кисточки, карандаши, мастихин, стирательные резинки и тому подобное, включая вещи первой необходимости, которые обычно находятся в дамских сумочках. Этюдник Натки совмещал все в одном. Генка, находившийся рядом, игнорируя водителя и растолкав пассажиров, решил проявить свои джентльменские качества, он, спрыгнув с подножки автобуса, начал помогать загружать всё содержимое обратно, но это было невозможно, и он просто сгрёб все предметы в кучу, запихал в свой целлофановый пакет, захлопнул этюдник и перетащил все это на остановочную скамейку, которая только что освободилась. Вместе с другими вещами в пакет попал жёлтый тополиный листок в форме сердца.
– Случайно или нет? – думала после Натка.
Люди, не совсем понимая, что произошло, толкались, ругались, переступали и наступали на тюбики краски, которая живописно растекалась по асфальту. Наташка взяла кусочек холста и начала тщательно вытирать растекшуюся краску, в результате чего у неё получилась изумительная абстрактная картина, которая была уникальна по цвету, форме и, следовательно, по содержанию.
– Ты в неё вложила столько души! – безобидно пошутил Генка.
– Осталось только подпись поставить, и когда-нибудь она будет висеть в музее изобразительных искусств, в золотой раме.
– С моим, а не твоим именем, – сделала она ударение.
– Под названием: «Конечная остановка 69», – рассмеялся Генка.
Тот кусок холста был оформлен в раму и висел на одной из стен.
– Да вот же она, – взгляд парня остановился на знакомом колорите.
А тогда, на остановке:
– Нужно поторопиться, – опомнился Генка и решительно взял Натку за руку.
– A то точно опоздаем на урок, – уже на ходу произнёс он, так и не отпустив руки девчонки до самых ворот училища.
Ещё одно воспоминание всплыло в памяти у Генки. Была зима, как обычно, снег выпадал и таял, а вечером, превратившись в слякоть, замерзал в лёд. В этот раз он поскользнулся, выходя из небольшой калитки, а в руках нёс только что обожженную керамическую голову-портрет, и она, упав, разбилась на несколько осколков.
– Вот досада! – проворчал расстроенный Генка и начал собирать осколки в шапку-ушанку.
– Вот ещё один, – услышал он приятный девичьей голос.
– На, держи, как жаль… – Перед ним, смущённо улыбаясь, стояла девушка в светлом пальто с меховой отделкой на капюшоне. Она протянула ему поднятый осколок в ладошке и осторожно переложила его в широкую ладонь юного скульптора.
– А что это было, если не секрет?
– Да какой секрет, – от неожиданности Генка немного смутился. – Это был портрет художника эпохи Возрождения Рафаэля, моя курсовая работа, теперь двойка обеспечена.
– Очень жаль, но его можно склеить, и я могу помочь, в моём этюднике есть клей «ПВА», я думаю, он подойдёт, он универсальный, и когда высыхает, становится прозрачным, одна моя знакомая занимается реставрацией, они используют этот клей, – предложила Наташа.
Генка с удивлённым и завороженным взглядом посмотрел на девушку. Она в ответ поманила его рукой.
– Пошли в мастерскую, этюдник и клей там.
– Работу нужно восстанавливать, и помощь не помешает, – подумал он, и они направились к корпусу.
Все произошло быстрее, чем он ожидал. Девушка работала проворно, аккуратно и уверенно.
– Теперь портрет похож на историческую реликвию, ты можешь оставить его здесь до завтра, я закрою кабинет, а утром постараюсь прийти пораньше, не беспокойся, никуда он не пропадёт.
У Генки груз с плеч свалился, конец семестра приближался, и это была его отчётная работа.
– Я тебе его подарю после просмотра, если хочешь, – предложил он.
– Я всегда хотела иметь какую-то скульптуру, а твоя работа очень одухотворена и грамотно выполнена, Рафаэль к тому же мой любимый художник, – с одобрением отозвалась девушка.
Гена с улыбкой поблагодарил её за комплимент, а она продолжила: «А вот, кстати, этот портрет Рафаэля, с паутинкой реставрации, действительно выглядит по-музейному».
Генка переводил внимательный взгляд с одной стены на другую, для него открывался мир этой девчонки. Вскоре вернулась Наташа с ажурными чашками горячего чая.
– Сейчас ещё и печенье принесу, – снова вышла, a Генка опять окунулся в воспоминания, какие-то падения и собирания, связанные с пересечением его и Натки.
– Странно, – мелькнула у него мысль. Наташа вернулась с вазочкой варенья и простым печеньем на блюдце.
– Вот тут ещё чуть-чуть варенья, оно осталось со дня рождения.
– О, Натка, так ты ещё и стихи пишешь?
– Да это так, несерьезно, пишу я маслом, а стихи так, для души, – скромно ответила она.
– Почитаешь? – совсем понизив голос попросил он.
– Ты чай, Ген, пей, пока не остыл, – полистав небольшой блокнот со своими стихами, девушка несмело начала читать.

Как важно в жизни не ошибиться,
Не ползать змеем, летать как птица,
Перед врагами не пресмыкаться,
A в небо со святыми подняться.
Как важно в жизни дойти до цели,
Через сугробы, через метели,
Идти и падать, но вновь вставая,
На крыльях веры ввысь взлетая.
Как важно в жизни читать Писанье
Для наставления, для назидания…
Ведь жизни в нём и любви истоки,
Иисусом сказанные строки.
Так важно в жизни найти спасенье,
Без колебания и без сомненья,
Принять Иисуса, как дети, просто,
Ведь будет поздно там, у погоста…
Натка читала эти строки медленно, и каждое слово пробиралось в Генкино сердце глубоко-глубоко, до самого дна, куда, как ему казалось, он сам себя не пускал. Эти строчки надолго запечатлелись в голове Генки, и он не раз вспоминал их в сложные времена жизни, которых у него было предостаточно. Вспоминал и во время службы в армии, когда бежал марш-бросок, и в период дедовщины. Вспоминал и когда «топтал» зону: эти строчки помогали ему выжить и не сломиться. Он вспоминал их, когда общался с дядей Степаном, осуждённым за веру, который многое ему объяснил. Нет, Генка никогда ни перед кем не пресмыкался, змеем не ползал, такой уж характер от отца, но и взлететь птицей тоже не получилось. «Копыта пегаса тянут к земле» – как бы оправдывался он. Но строчки Наткиного стихотворения постоянно терзали его сердце, не давая покоя. Что же в самом деле вера, надежда, любовь?
– Натка, это ты написала?
– Да, это я.
– Тогда я о тебе совершенно ничего не знаю, хотя мы учимся в одном училище, уже почти три года, ну, я слышал от других, что ты какая-то не такая, как все… Да и сам замечал, что ты не от мира сего, что всё это значит? – продолжал удивлённо Генка.
– Значит то, что я верю в Иисуса Христа, воскресшего и вновь грядущего, который пролил свою кровь за меня на кресте, и омыл мои грехи своей Пречистой кровью, и теперь я Его дитя и Он, как Отец, ждёт меня на небесах, и я уже иду… – глаза её увлажнились, и слезинка блеснула на щеке.
– Знаешь, мне сразу это трудно понять, слишком уж сложно всё выглядит, – попытался как-то оправдаться Гена.
– Нужно просто принять Иисуса в своё сердце, как дитя, – с сияющим взглядом продолжала Наташа. Вдруг в дверь позвонили, и их разговор прервался.
– Я сейчас, это соседский пацан Лёшка, мне нужно ему ключи отдать, я быстро.
Генка был в каком-то оцепенении, мысли беспорядочно роились у него в голове.
– Что происходит? Это какой век? Двадцатый, она же обыкновенная девчонка… Нет, она необыкновенная, не такая как все, верующая, фанатка, сектантка, – штампы и ярлыки сыпались, как горох из порванного мешка.
– Странно всё это, а может так нужно, а может это и правильно – верить в Бога и в то, что Он создал всю Вселенную и всё, что в ней, с её законами и порядком. Тогда всё остальное – чушь и выдумки учёных людей, все эти миллионы лет эволюции, бред какой-то, даже в голове всё это не укладывается по полочкам. Нужно время, оно всё расставит по своим местам: рай и ад, правду и ложь, добро и зло, и что для одних добро, для других зло, чёрное и белое. Где правда? Где истина? – Он совсем запутался и решил просто переключиться.
– Слушай, я не ожидал, что ты такая работоспособная, сколько уже законченных картин, и ещё немало начатых, когда ты все это успеваешь? – Скороговоркой начал он, когда Наташа вернулась.
– Жизнь так коротка, однажды я поняла что… Бог дал мне талант, которым я должна послужить людям, вот я и пишу стихи, картины и через них пытаюсь донести истину Божию, – с сияющим взором продолжила тему Наташа.
– Ты говорила, что хочешь сделать роспись в своей комнате, когда мы ехали в автобусе… Ну, это небо, четыре стены, пол, потолок, – опять попытался поменять тему разговора Генка.
– Ах, да, так ты теперь в этой самой комнате, я уже начала работать над эскизами, если хочешь, то можешь мне помочь, у тебя больше опыта в пространственно-объёмном понимании. Представь себя летящим или парящим… Ну, в общем, я хочу создать иллюзию трёхмерного пространства, как если бы ты находился во Вселенной, и тебя окружали бы небо, звёзды, море, города с архитектурой и фрагменты природы, времена года, день, ночь, утро, вечер, может даже животные и люди, я ещё пока не решила, в моём сознании всё перемешалось как во сне… Знаешь, то появляется, то исчезает, растворяется в эфире, а детали гиперреалистичные, но я не уверена, смогу ли это сделать в такой маленькой комнате, пространства не хватает.
– Я уверен, что с твоей работоспособностью и талантом ты свою идею осуществишь, если хочешь, я бы тебе помог, – с азартом заговорил Гена, – а когда-нибудь ты сможешь воплотить это в более подходящем месте. Я представляю огромное помещение, где разум человека не сможет поставить границ, а иллюзия заставит его поверить в то, что он действительно парит или летает во вселенной.
– Ты меня «зацепила» этой идеей, где бумага, карандаш? Поехали.
Они долго ещё с Генкой обсуждали этот проект до мельчайших подробностей, разрабатывали эскизы, выбирали на палитре цветовую гамму всей композиции и каждой стены в отдельности. Генку так это захватило, что он просто потерял счёт времени, ему было так хорошо рядом с Наткой, так уютно и тепло, как в детстве, когда рядом была мама, в домике на окраине города.
Он так увлечённо делал эскизы, на том самом ватмане, за которым приехал в этот дом, автоматически кивнул Наткиным родителям, когда они вернулись с работы и заглянули в её комнату, он их даже не разглядел. Генка был просто поглощен в эту идею, а Натка удивлялась, как быстро и точно он её понял, и как ему всё удалось скомпоновать, организовать, не упустив ни одной детали, о которых она ему говорила. А гамму цветов они составляли в каком-то перламутровом колорите, воздушном и лёгком, как рассвет на море. А город! Это было что-то потрясающее, необычный ракурс сверху, как будто сам Творец взирает с небес на своё творение и дело рук человека. Сказалось отличное Генкино знание закона перспективы и чувство объемно-пространственного выражения, Натка с удовольствием добавляла свои коррективы, с восторгом и эмоционально давала комментарии, но вдруг как-то притихла, осунулась, медленно отошла и с болезненным выражением лица села в кресло. Она побледнела и замерла… Увлекшись, Генка это сначала не заметил, а отреагировал только тогда, когда, постучав в комнату, вошла мама и вежливо напомнила о времени.
– Наташа, тебе нужно отдыхать.
– Хорошо, мам, мы уже закончили на сегодня, правда, Ген? – обращаясь сразу к обоим, уставшим и низким голосом сказала она.
– Да, да, мне уже нужно бежать, завтра зачёт по архитектуре, я совсем забыл, – засобирался Гена.
– Смотри, не забудь свой ватман, бери, сколько надо, – напомнила Натка, изнемождённо глядя на парня и пытаясь искусственно изобразить улыбку. Только сейчас он заметил перемену в её облике.
– Наташ, ты что?- заволновался он, почувствовав недоброе.
– Всё будет хорошо, ты не волнуйся Гена, мы продолжим позже.
– Точно?
– Беги, уже поздно.
– Ну, тогда я листов пять возьму, нет – семь, – он в спешке свернул их в рулон, попрощался и как на крыльях полетел к автобусной остановке, а она долго провожала его взглядом из окна.
Наташа не появлялась в училище несколько дней, а Генку срочно вызвали в военкомат и вскоре забрали в армию, для него, с его необузданным характером, это было непросто, хотя, к счастью, он попал в художественную мастерскую, где занимался любимым делом, считая дни до дембеля и мечтая о встрече.

Воплощение мечты

– Добрый вечер, – переминаясь с ноги на ногу, смутился Генка. – А Наташу можно?
Женщина, открывшая дверь, внимательно оглядела Гену с ног до головы и медленно произнесла, после паузы:
– Вы, наверное, Геннадий?
– Да.
– А Наташи уже нет, – она отступила назад в коридор и вскоре вынесла большую коленкоровую папку, размером с ватманский лист.
– Она попросила передать вам вот это.
Генка заметил как росинка скатилась с её глаз.
– А когда она вернётся? – взволнованно спросил он.
– Она уже никогда не вернётся, она там – на небесах, куда стремилась всю свою жизнь, она со своим Спасителем, – как бы в забвении добавила женщина, медленно развернулась и, извинившись, осторожно закрыла дверь.
В папке лежали эскизы и Библия, он открыл её и судорожно начал листать, на пол к его ногам выпал ажурный листок тополя, в форме сердца, он повертел его в руках и вздохнул, это был тот самый листок с остановки, и это была не случайность, после он хранил его всю жизнь.
Уже через много лет, после многих перипетий, странствий, обломов, падений и взлётов, Геннадий Aлексеевич получил серьезный заказ. Время внесло немало коррективов в его жизнь, а сама жизнь немало помотала его по географии и психологии. Наконец-то он остепенился, угомонился, отстранился от друзей и однажды, наводя порядок в своей мастерской, наткнулся на тёмную коленкоровую папку.
– Это же наш с Наткой проект, – у него по коже пробежали мурашки, а волосы на голове зашевелились.
Он осторожно, дрожащими руками развязал тесёмки, достал Библию, полистал, и к его ногам, как когда-то, выпал листок тополя в форме сердца, но уже побледневший. Генка осторожно держал его на ладони, вспоминая Натку, её лучистые глаза и милую улыбку, нежный голос, простую девчонку из своей юности. Он начал бережно доставать один за другим листы пожелтевшего ватмана, раскладывать их прямо на полу мастерской, их было семь: четыре стены, потолок и пол, а на седьмом перламутровое небо, как утром на рассвете и две парящие или летящие к свету фигуры, но не ангелы, а люди. Генка долго смотрел на все это, разглядывал детали, мысленно корректируя и исправляя. Сколько прошло времени, он даже не заметил, так в мастерской и заснул, впрочем, не в первый раз, а проснувшись – вскочил, проверяя, не был ли это сон. Нет, все эскизы на месте; быстро собравшись, он поспешил на остановку, доехал на автобусе до знакомого места, здесь мало что изменилось, зрительная память у него была на пятёрочку, художник всё-таки. Поднялся на второй этаж, нажал кнопку дверного звонка. Через некоторое время послышались шаркающие шаги.
– Кто там, что вы хотели? – дверь слегка открылась, на расстоянии цепочки.
– Вы извините за беспокойство, меня зовут Геннадий, давно, очень давно в этой квартире жила девушка Наташа, я знаю, её уже нет в живых, но, может, осталась её комната с картинами? – спросил он.
Цепочка упала, дверь широко открылась, и на пороге появилась аккуратно одетая пожилая женщина.
– Да, Геннадий, я помню вас, приятно увидеть того, кто был знаком с моей дочерью… Да вы проходите, я вас чаем угощу с печеньем и вареньем, оно осталось со дня рождения.
Гена несмело прошел в квартиру, он узнал светлые, пастельные тона стен, которые уже нуждались в ремонте.
– Сколько же лет прошло? – подумал он, когда женщина открыла комнату Натки.
– Раздвиньте, пожалуйста, шторы, я их стараюсь закрывать, чтобы краска не поблекла.
Мягкий свет озарил всю комнату.
– Она успела воплотить свою идею, жаль, что эту красоту никто кроме меня не видит, теперь, после смерти мужа, меня редко кто посещает, – грустно произнесла она.
– А вы изменились, возмужали, но я сразу вас узнала. Никогда не думала, что вы вернётесь, так неожиданно, хотя всегда ждала, – бормотала пожилая женщина.
– Вы извините, совсем забыл ваше имя – смутился он.
– Ольга Павловна, – улыбнулась она.
– Ольга Павловна, теперь работа вашей дочери будет доступна большому количеству зрителей, я воплощу этот проект в жизнь, в огромном интерьере здания новой библиотеки, я имею на это право, ведь мы вместе с Наткой работали над ним, только если вы не против.
– Против? Да вы что, это была мечта Наташи, и она могла бесконечно говорить об этом, жаль, что она так рано ушла, но все в руках Всевышнего. А вы обратили внимание на это? – она показала на силуэт парня, как бы вступающего во Вселенную.
– Узнаёте? Это же вы.
Генка действительно сначала не обратил внимание на силуэт, когда же он встал напротив него, свет из окна бросил тень на противоположную стену, и его тень полностью совпала с силуэтом парня.
– Да, да, это, конечно, вы и никто иной, Наташа написала его последним, уже перед самым переходом в вечность, и отдала этому все свои последние силы, – добавила Ольга Павловна и, глубоко вздохнув, прослезилась.
– Ольга Павловна, я обязательно реализую этот проект, вы мне, пожалуйста, дайте свой телефон, и я вас приглашу на открытие, только когда, точно не знаю, ведь весь процесс займёт много времени, – произнёс Геннадий, почесав затылок.
Глаза Ольги Павловны сияли от радости, как тогда у Натки, много-много лет назад.
– Мы будем вместе там, у Господа! – Генка указал рукой вверх, туда – в небеса, откуда на них смотрела Натка, девчонка из его юности.

Tопор дровосека

Читаю у великого русского поэта Некрасова очень известное с детства стихотворение, зацепился за одну строчку: «В лесу раздавался топор дровосека». Подумал: интересно… «раздавался топор»… как же он раздавался??? Если в старые добрые времена, то, наверное, по карточкам или по записи. А чтобы равноправие соблюсти и злоупотреблений не было, по норме: один топор в одни руки, ну, конечно, всё справедливо, на перекличку не пришёл – из списка вычеркнули… Ах, да: беременным женщинам и ветеранам войны – без очереди, а детей до 16 лет вообще даже смотреть не допускали. Депутатам и малообеспеченным семьям – бесплатно, а пенсионерам – за полцены, депутатам и членам политбюро – по подтверждающим документам (в особом зале, с красными коврами и портретом Ильича на стене, как свидетеля происходящего). Генеральному секретарю партии – в присутствии делегаций иностранных гостей, должностных лиц и прессы. (Под бурные аплодисменты, переходящие в овации.) Ветеранам труда – но только после победы в социалистическом соревновании и выполнении безмерной нормы. И колхозникам – после удачного завершения борьбы за урожай, ну и, конечно, заполнения бездонных закромов родины. Матерям-Героиням – в любое время, но в ограниченном количестве. Всем блатным – из-под прилавка или с чёрного хода, «из-под полы» доставали. Интеллигенции – они вообще не положены были, у них оклад. Героям, как полагается – посмертно, с записью на граните и с последующими соответствующими льготами. Пионеры всегда были готовы получать, но им никто не давал, по малолетству. Порядочным людям – не припомню, чтобы раздавался. В зонах московского обеспечения – было легче достать, а в других «зонах» – топорами надо было махать на лесоповале, рубя лес. Много пошло на поддержку демократии в дружественных и развивающихся странах, немало в космос запустили и в армию – защитницу интересов свободного народа и в противовес капиталистической гонки вооружений. Правда, неопределённое количество втихаря разбазарили, часть – несуны растащили, но в основном – был порядок и учёт. Приписки на местах, к сожалению, появлялись и мешали определить реальное число «раздач». Для здравомыслящих, надо заметить, ограничения определённые существовали – их либо в диссиденты записывали, либо «жёлтые справки» выдавали вместо топора.
Эх, старые, добрые времена… Все понятно было, взвешено, продумано, а теперь? Кому раздают? Где? Когда? И в каком количестве? Полная неразбериха: ни топоров, ни раздающих – ничего не понятно. Вы спросите: «А нам? Простому, трудовому народу – как же?» А перечитайте классика. То-то же !!! А топор один, знаем, что положено, но надо подождать, когда придёт светлое будущее, а оно не за горами, как вы прекрасно знаете, не за лесами, не за морями, хотя там намного лучше жизнь. Топорами там сейчас уже никто не пользуется, их все давно в музей сдали, а также колуны и томагавки, сам видел. У них теперь сплошная компъютеризация. А что классик имел в виду, не знаю, может просто для рифмы так написал – «топор раздавался».
…Существовала категория людей, надо заметить, которым топор вообще не раздавался, но обухом по голове они получали, таких обычно в места не отдалённые отправляли, без права переписки и свиданий. Прошли те времена, «Но наши топоры лежали до поры», говорил другой классик, может и розданные ещё пригодятся, хотя топорные работы не очень сейчас поощряются – высокие технологии!

Капелька воды

Капелька воды, простая капелька дождя. Капелька, росинка, снежинка, льдинка, дождинка, градинка. Какие нежные, ласковые названия они имеют. А вы знаете, что количество воды не изменилось с тех пор, как Творец создал её? Конечно, качество изменилось, но не в лучшую сторону, благодаря жизнедеятельности человека, но вода способна самоочищаться и преображаться. Капелька воды была совсем маленькой, крохотной, и память у неё была совсем коротенькой, но значительные события, произошедшие в течение шести тысяч лет, она помнила, ведь сама была участницей и частью происходящих событий. Вот, например, воды рек, орошающих Эдемский сад; и потоки первого дождя, погубившего первый мир; она помнила солнце, отражающееся в капельках воды, когда Бог явил радугу, как обещание, но сейчас негодные люди используют её как свой символ. Позже она выступила маленькой слезинкой у младенца, который лежал на соломе, и Ему было так неуютно в этом грешном мире; затем воды Иордана и сошествие Святого Духа; а потом она скатилась по челу Иисуса, готового добровольно выполнить волю Отца Своего Небесного, взяв грехи всего человечества на себя.
Другой человек омывал в воде руки, но сердце и душа его не стали от этого чище. Однажды она была частью огромного айсберга и помнила корабль – символ тщеславия человека. Она преображала, омывала, исцеляла, несла в себе жизнь, у труженика выступала пОтом, после нелегкой работы. Все прошедшие события она запомнить, конечно, не могла, их было очень много, но вот это запечатлелось в её памяти. Ударил мороз, и она изменилась, стала снежинкой, и не такой как все, ведь двух одинаковых снежинок нет. Она медленно опустилась на вершину высокой горы и замерла, затаилась, казалось – навсегда, но пригрело весеннее солнышко, и её ажурные края подтаяли и опять собрались в капельку. А под действием гравитации она вместе с другими капельками устремились вниз, сначала тонкой струйкой, а затем ручейком, потом всё быстрее и стремительней. Со скоростью, бурля и клокоча между острыми камнями, она билась в узком русле реки, преодолевая крутые повороты, где вода пенилась и с грохотом обрушивалaсь в водопадах. Захватывающие дух впечатления радовали капельку. Это было так прекрасно – стремиться вперёд, к цели, несмотря на опасности и преграды; она ликовала, отрываясь от потока воды и, на мгновение зависая в воздухе, отражала на себе весь мир; она искрилась и снова присоединялась к горному потоку.
Вскоре река, достигнув долины, успокоилась, притихла и, отражая крутые берега, лес, облака, влилась в озеро, а затем в болото, покрытое тиной и заросшее камышом. Наконец-то отдых и покой, всё вроде замечательно, вот только этот отвратительный запах и муть, не стало слышно звонких голосов птиц, кваканье лягушек заглушило все другие звуки. От досады и обиды она опустилась на самое дно, но там была тьма, покой для покойников, одни пиявки вокруг да головастики. Капелька надеялась, что все это пройдёт, изменится, что это не навсегда. Подул свежий ветерок, раздул тину, и солнечный лучик проник в глубину, послав надежду. Капелька опять словно ожила, подумав о небесах чистых и голубых, затем она увидела белоснежные облака, и ей так захотелось подняться и освободиться от уз трясины! Она решила, что надо действовать и, зацепившись за пузырёк воздуха, всплыла на поверхность воды, а затем… нет, не исчезла, а снова воспарила над землей.
Такая крохотная и незначительная, казалось бы, вода, но в ней Жизнь. Всего два химических элемента, Н2 О, из таблицы Менделеева, а сколь много они значат в жизни каждого Божьего создания! И вот она опять вернулась на нашу землю, в виде дождя, чтобы освежить всё Божье творение, напоить нас и наполнить силой. Она вернулась для нашего очищения и исцеления – такая маленькая и простая капелька воды.

Кламса и Роки

Пролежав на пустынном берегу, под палящим и безжалостным солнцем, большую часть дня, Кламса наконец-то облегчённо вздохнула. День клонился к закату, а это означало, что все её переживания и тревоги позади, ведь всем известно, что на берегу можно попасть в большую беду или неприятность. И ещё там подстерегают непредвиденные опасности: тебя в любое время могут подобрать, и ты к вечеру будешь великолепным деликатесом какого-нибудь гурмана или, чего доброго, кто-то в спешке может на тебя наступить, или ты можешь стать частью чьей-то коллекции… А сколько вокруг хищных животных и птиц! Кламса в ужасе даже содрогнулась от такой мысли. Нет, нет, она никак не желала подобной судьбы для себя. Вот, например, её бабушке Клаше повезло больше других ‘’родственников’’: она теперь является частью ювелирного украшения и часто бывает на званых вечерах и праздничных церемониях.
– Вот бы мне когда-нибудь попасть на одну из них, – вздохнула она.
Думая об этом, Кламса чувствовала, что долгожданный прилив уже начался, и все её страдания вскоре закончатся, а во время прилива она опять обретёт покой и благодать в глубине бесконечного океана. Она считала каждую минуту, предвкушая миг, когда она очутится в родной для неё стихии, но волны, как бы дразня её, не добегали до берега всего несколько сантиметров до того места, где она лежала среди покрытых водорослями камней. Время шло, и очередная волна, вспенившись, наконец-то покрыла её прохладной, солёной водой. О, вы сами догадываетесь, как это было приятно для неё. ‘’Как бальзам на открытую рану’’, – подумала она, вспоминая удивительные рассказы своей бабушки, а вот следующая волна ещё большая подхватила Кламсу, покачала её, как мать качает на ладонях родное дитя, и увлекла за собой в голубую глубь океана. От удовольствия Кламса осторожно открыла свои створки, жадно наслаждаясь морской водой, но в это время произошло что-то ужасное. Она сначала даже не сообразила, в чем было дело, её пронзила резкая боль, и ей показалось, что кто-то пытался растерзать её на части. Вспомните, какую неприятность приносит мельчайшая соринка, попавшая в глаз… Представили? Так вот, что-то подобное почувствовала и она.
– Как вы посмели? Прекратите меня терзать, это истязание невыносимо! – наконец-то, поняв причину своих страданий, в гневе воскликнула она.
– Постойте, не шумите так, кстати, меня зовут Роки, – пробурчал, заикаясь маленький осколок камня, попавший вовнутрь её створок, вместе с водой.
– Роки – это имя или кличка?
– Разрешите объяснить: я часть камня под названием ‘’Лабрадорит’’, – с важностью выговаривал он, передвигаясь из стороны в сторону, пытаясь как-то выбраться наружу, чем приносил нестерпимые боли для нежной плоти Кламсы.
– Меня это совершенно не интересует, – бушевала она в истерике. – А ну, убирайтесь отсюда и немедленно.
– Позвольте, но я попал сюда не по своей воле, как вы понимаете.
– Ничего я понимать не хочу, да и не могу, о, тиран, – простонала она.
– А вы так быстро захлопнулись, как мышеловка.
– Что за сравнения? Bы хотите меня обидеть?
– Извините, как краболовка.
– Не лучше, он ещё и оправдывается.
– Я этого не перенесу, совсем потерял совесть.
– Не говорите вздор, это не правда, как я мог её потерять, если совести у меня никогда не было, – подумал он, но промолчал. Никому не приятно выглядеть ущербным, да ещё в присутствии дамы.
– Вы бездушный нахал! – Продолжала кипятиться возмущенная Кламса.
– А ведь это верно, в каком же месте у меня душа? – Роки перебрал все изъяны и трещины на своей поверхности, но ответа на свой вопрос так и не нашел.
Испугавшись от такого открытия, Рокки заметался внутри, нанося своими острыми краями ещё больше ран и царапин в недрах ракушки.
– Ну, пожалуйста, прекратите, – умоляла его жалобным голосом Кламса.
– Успокойтесь и не двигаетесь хоть одну минуту.
Наконец-то Роки присмирел, попав в какую-то липкую жидкость:
– Ну вот, влип! Теперь мне отсюда, наверное, никогда не выбраться, – подумал с досадой он, вздохнув в отчаянии. – Лучше бы тёрся на берегу с подобными мне миллионами маленьких камушков и осколков и горя бы не знал.
– Прилип как банный лист, непрошенный гость или квартирант, – она начала осознавать, что произошло в действительности. – Но самое ужасное – это то, что придётся жить с ним, а вернее существовать все отпущенные сверху дни, с этим твердолобым, угловатым и бесформенным типом, имеющим каменное сердце, если оно у него вообще есть, – вздыхала она.
– Как же я буду с ней жить? Она такая скользкая, а снаружи черствая и ребристая, о свободе теперь и не мечтай. Хотя здесь уютно и тепло, но из этой западни мне уже никогда не выбраться, – с сожалением подумал Роки.
– Здесь так мирно и спокойно, никто не переворачивает и не пихает, удивительно… но это приятно, – продолжал успокаивать себя Роки.
– А вы знаете, мне здесь у вас нравится: ни холодно ни жарко, никто не толкает, намного лучше, чем попасть в цементный раствор и не иметь возможность даже пошевелиться.
Кламса промолчала на этот раз, ничего не ответив.
– Придётся смириться, – тут она вспомнила мудрые наставления своей бабушки Клаши: ‘’В таких ситуациях лучше всего помогает терпение, забота и любовь.’’
– А может попробовать?
И она осторожно покрыла шероховатую поверхность чёрного осколка тонким слоем перламутрового вещества.
– Что вы делаете? – на этот раз возразил Роки.
– Нужны мне ваши нежности, – по привычке пробурчал он, но ему это почему-то понравилось, ведь никто раньше не проявлял к нему столько внимания. Она повторила процесс, а Роки, затаив дыхание, притих и успокоился. Ему так хотелось, чтобы кто-то проявлял к нему заботу, и он уже смирился со своей судьбой. Кламса проделывала это бесконечное множество раз, получая от этого удовольствие тоже.
– О, я начинаю прибавлять в весе, – беззаботно радовался Роки, а раньше я постоянно уменьшался в размере, в результате трения.
В ответ на проявление внимания он рассказывал ей удивительные истории о природе, о каменных замках с колоннами и балюстрадами из мрамора, гранитными скульптурами и людьми с каменными сердцами, живущими в них и обвешанными драгоценными каменьями. Он, конечно, преувеличивал, вспоминая о своих дальних родственниках и мечтал стать краеугольным камнем в каком-нибудь строении.
– А он не такой уж плохой парень… и всё-таки вдвоём намного веселей, – ей нравилось проявлять заботу о ком-то, отдавая часть себя.
Со временем Роки округлился, исчезли все острые края и шероховатости, он засиял необычным радужным светом и светился изнутри, а ведь раньше был обыкновенным осколком. Теперь Кламса и Роки стали одним целым и ничто не могло их разделить, а что произошло позже, вспоминать они не любили.
– Послушай, а что же это происходит? Почему они все сквозь нас проходят? И всё так изменилось вокруг? Столько света и тепла я никогда не видел и не чувствовал, а лица этих людей… они тоже сияют и светятся как-то не обычно.
– Да, да! Это ты верно заметила, это не простые люди, они святые, а мы с тобой больше не простой осколок и ничтожная ракушка, а прекрасная жемчужина, и удостоились чести быть одними из двенадцати ворот в небесах.
…’’А двенадцать ворот – двенадцать жемчужин, каждые ворота были из одной жемчужины…’’ Откровение Иоанна Богослова 21:21
– Подожди, но ведь ты рассказывал, что люди даже лишали жизни друг друга, чтобы приобрести жемчуг и владеть им.
– Совершенно верно, но эти люди – совсем другие, у них другие ценности – вечная жизнь, которая ценнее любого жемчуга…