Иван Лещук

Невыразимая тайна Христа – невыразимая тайна служения. Служения Другим, дальним и ближним; служения бескорыстного, исцеляющего, крестного, спасающего. Французский философ Эмануэль Левинас писал о важности «встречи с Другим». «Другой» – это ближний, сирота, вдова, пришелец, сосед, отчаявшийся, отверженный, падший. «Другой» – это тот, за кого мы принимаем ответственность, к кому мы проявляем сострадание и милосердие.

 

Иван Лещук – автор книг «Экология духа», «Лабиринты духовности», «Исповедь». Один из авторов статей «Славянского Библейского Комментария». Пресвитер, кандидат технических наук, публицист. Ведущий радиопрограмм «Грани жизни», «Семья и школа», «Душевное здоровье». Специалист по работе с родителями (школа Community Outreach Academy) и психическому здоровью (Slavic Assistance Center). Иммигрировал в США из Одессы, в 2002 году.

Братство отмеченных болью

«Это было совсем недавно. В Черной Африке, в самом сердце джунглей, умер старый доктор. Он был очень стар и умер от старости и усталости, умер тихо, как уснул. Как опадают листья, как умели умирать его пациенты, африканцы. Он очень устал. Больше полсотни лет назад он приехал в душные, нестерпимо жаркие джунгли Габона лечить народ… И вот он умер. На площадке, выжженной солнцем, под его окнами сидели на земле африканцы и белые. Ритмично пели габонцы. И тамтамы стучали по деревням, возвещая смерть Великого Белого Доктора. И мигали костры в ночи. И сколько стариков подумало в эту ночь о нем и о себе, ворочаясь без сна на голой земле: «Он умер, бедный старик, а кто вылечит мои язвы?». Умер Старый Доктор из джунглей. Прокаженные сколотили грубый гроб без крышки и накрыли Доктора пальмовыми ветвями. Черные и белые руки понесли его к могиле. И белые сестры запели «Ah, bleib mit deiner Gnade», старый гимн, который он так любил, который пели еще дома его отец-пастор, и его дед-пастор, и все виноградари Мюнстерской долины. Детишки из деревни прокаженных стройно запели по-своему, и плакальщики заголосили на галоа: «Леани инина кенде кенде». Многие говорили в тот день те же пять слов, на галоа и пахуан, на французском и немецком языках, на голландском, чешском или английском – «Oн был как отец нам». И человек из правительства прилетел от самого президента. Он сказал, что умер самый старый и знаменитый габонец. Может быть, даже более знаменитый, чем сам президент.»
(Борис Носик, «Альберт Швейцер»).

Священник двигался по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих. Непохожий на мир пилигрим духа открывался его сердечному взору. Невыразимая тайна бескорыстного служения Швейцера – воскрешала, пленяла сознание. Он прикасался к святыням жизни. Дух приближался к великому «братству отмеченных болью». Слезный туман омывал давно запыленную душу. Душа причащалась к Вечному, устремлялась к Смыслу. Суета, маета и морок – исчезали в прошлом. Никакого томления духа и никакого сомнения. Вместе с Великим Доктором священник начинал жить в девственном лесу экваториальной Африки – «между водой и девственным лесом».Подвижническое/ревностное служение и чаяния Старого Доктора – заряжали и просветляли. Альберт Швейцер – сколько света, любви, сострадания и боли в его чистых глазах! И сколько благоговения перед жизнью, перед всякой жизнью! И сколько боли! И сколько боли за всех страдающих! «Благоговение перед жизнью» – в этом весь Швейцер. В этих кратких словах – весь смысл его светлой жизни. «Я есть жизнь, которая хочет жить, я есть жизнь среди жизни, которая хочет жить… Тот путь, которым вошла в моё сердце заповедь, запрещающая нам убивать и мучить, стал величайшим переживанием моих детских лет и моей юности. Всё остальное рядом с ним поблекло… Благоговение перед жизнью не позволяет человеку пренебрегать интересами мира. Оно постоянно заставляет его принимать участие во всем, что совершается вокруг него, и чувствовать свою ответственность за это» (А.Швейцер). Нет, он не только великий ученый, талантливый музыкант, необычный философ, неформальный теолог, милосердный доктор, «тринадцатый апостол», Нобелевский лауреат. Альберт Щвейцер – человек не от нашей суеты, не от нашего мира! Он из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих. Так думал священник, двигаясь по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости.
Малыш Альберт родился физически немощным/слабеньким и неказистым, «с жёлтым личиком». Внешний вид младенца вызывал искреннее сожаление у окружающих. «Посмотрите, какой у меня ребеночек!» – восторженный голос матери утонул в страшном молчании жен пасторов, посетивших дом Швейцеров. Ничего не сказали женщины, вежливо промолчали. Жгучая боль пронзила сердце матери маленького Альберта. Она быстро унесла сына в другую комнату и разрыдалась. Как Рахиль, безутешно. Тогда она еще не знала, какого гения «принесла» в этот мир. Тогда она еще не осознавала, какого Великого Доктора готовит для «континента смерти»! Никто не знал, кроме всезнающего Господа. По воспоминаниям самого Щвейцера, «молоко от коровы нашего соседа Леопольда и прекрасный воздух Гюнсбаха совершили чудо. С двух лет я начал крепнуть и скоро стал здоровым ребёнком».
Пути и судьбы Господни для нас, смертных – неведомы и неисповедимы. От чрева матери предузнан был Швейцер для особой миссии – жить и служить в девственном лесу экваториальной Африки, «между водой и девственным лесом». Пройдут годы, настанет время, когда некогда болезненный мальчик и застенчивый юноша – выйдет на служение и явится миру. Он проживет почти целый век и станет вдохновителем «братства отмеченных болью». Чающих утешения самых отверженных! Сын бедного эльзасского пастора сознательно отречется от мирской славы, известности и карьеры, он уверенно покинет зону комфорта, соберет все свои сбережения, «залезет в долги» и уплывет вместе с любимой женой далеко от родного дома – в зону боли, страданий и горя! Его не поймут друзья и близкие, его нарекут сумасшедшим, неистовым, странным. Без материнского одобрения и благословения он покинет европейский оазис и отправится в путь неизвестный. На африканской земле его и похоронят – рядом с женой, беззаветно его любившей и преданной их служению; рядом с деревушкой и больницей для прокаженных, которую он построил на деньги, полученные за Нобелевскую премию.
Священник двигался по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих. Священник анализировал свою жизнь, работу и служение. И в глубине души он уже понимал, что жить так дальше нельзя! Что он потерял нечто главное в своей жизни. Что его христианство хромает на оба колена, хилое и убогое. Что между полем его знания – теологического, и полем дел его практических – великая пропасть. Что ему нужны радикальные перемены в отношениях с Богом и ближними. Да и совесть подсказывала, что музыка его жизни нуждается в корректировке, что в ней слишком много диссонансов и фальшивых нот, что ему срочно необходимо пересмотреть приоритеты и ценности. «Многие из нас живут в перспективе только земной, временной жизни. Нередко мы существуем в суете и томлении духа, крутимся, как белка в колесе, в погоне за призрачными целями – обольщаясь славой, накопительством, временными удовольствиями, показной роскошью. От зари до зари работаем на «кредитную историю», на собственную репутацию. Современный «коммерческий Вавилон» всеми силами вовлекает нас в материализм, оцепенение материальными средствами. Сознание незаметно пропитывается идеями о преуспевании, благополучии, личном покое и благосостоянии. Мы наивно верим, что «светлое будущее» не за горами. И все информационные технологии работают на то, чтобы внушить нам эту утопическую идею», – так думал священник, двигаясь по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих.
«Ещё до школы отец начал обучать меня игре на старом клавесине… Я немного играл по нотам. Но особую радость мне доставляли импровизации, а также песни и хоралы с самостоятельно найденным сопровождением… А когда я в первый раз услышал духовые инструменты, я почти потерял сознание… В один прекрасный октябрьский день отец впервые сунул мне под мышку грифельную доску и повёл к учительнице, а я проплакал всю дорогу. Я предчувствовал, что моим мечтам и моей чудесной свободе пришёл конец… Я был тихим и мечтательным учеником, не без труда выучившимся чтению и письму» (Альберт Швейцер).
В восемь лет маленький Альберт попросил у отца Новый Завет и начал его читать. В 9 лет его перевели в «реальшюле» – реальную школу. Ходить приходилось одному, через горы, три километра. Закон Божий в реальной школе преподавал удивительный пастор Шеффер.
«Я до сих пор помню, как он плакал, сидя за кафедрой, а мы всхлипывали за партами, когда Иосиф открылся своим братьям…» (Альберт Швейцер).
Однажды, погоняя лошадь, маленький Альберт сильно ударил её хлыстом. Приехав домой, он заметил, как тяжело у неё вздымаются взмыленные бока, и как она устала. Сильно сожалел Альберт о своем ударе: «И что пользы в том, что я смотрел в её усталые глаза и молча молил о прощении?» …Такое уж было у него сердце! Благоговеющее перед жизнью, перед всякой жизнью! Сердце Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих.
Священник двигался по страницам жизни Альберта Швейцера. Не только для богомыслия – для души своей оглохшей, для прозрения и исцеления сердца ослепшего/окамененного писал он уже, как исповедь. «Почему ты плачешь?» – жена заметила на его глазах слезы… необычно-светлые слезы. Дождь пробуждения орошал черствую душу пастыря. Сильный небесный дождь! О себе плакал сященник, о народе своем, о церкви своей восскорбел безутешно. И писал…почти сердца крик – для души, утомленной суетной религиозностью, поверхностным христианством и приземленной верой.
«О физических страданиях живущих в девственном лесу туземцев я читал и слышал от миссионеров… Мне представилось, что в притче о богатом и о нищем Лазаре речь идет именно о нас. Мы и есть тот богатый, ибо развитие медицины наделило нас обширными знаниями о болезнях и многими средствами против боли. Неизмеримые преимущества, которые дает нам это богатство, мы принимаем как нечто само собой разумеющееся. А где-то в далеких колониях обретается нищий Лазарь – цветные народы, которые подвержены недугам и боли так же, как и мы, и даже еще в большой степени, и у которых нет никаких средств с ними бороться. Как богатый от недомыслия своего согрешил перед бедным, который лежал у его ворот, ибо не поставил себя на его место и не захотел послушаться голоса сердца, так же грешим и мы… Под влиянием этиx мыслей я и решил, когда мне было уже тридцать лет, изучить медицину и поехать туда, чтобы проверить мои убеждения на деле» (А.Швейцер).
Священник двигался по страницам жизни Альберта Швейцера – человека с огромной интеллектуальной совестью, человека не от нашей суеты. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих. И ему становилось стыдно, больно и совестно – и за себя, и за его христианство. Дождь пробуждения орошал его черствую душу. Сильный небесный дождь! И рыдала душа и плакала!
Пойдите «в народ», и вы услышите сонм голосов, вопрошающих: Есть ли у нас будущее? Отчего так тоскливо живется в наши смутные, безверные дни? Отчего ностальгия порой находит даже на самых сильных и зрелых? Отчего внутренний раскол, дисгармония души поражают современного человека? Чего ему не хватает? Учения? Веры? Что будет с нашими детьми? Игромания, наркомания, сексомания, суицидомания… Что происходит с обществом? «Не оттого ли всё это происходит, что мы все дальше и дальше не просто уходим, а улетаем от Источника Жизни? Не оттого ли, что мы все больше и больше внутренне, духовно сиротеем, надеясь на себя и собственные силы, свою духовность и религиозные программы? И водительство Свыше для нас – чисто теоретическое, на уровне провозглашений? Но излученные нами акустические волны быстро затухают, в них нет духа жизни. И богословие наше – только лишь кабинетное. И духовность – абстрактая, бесплодная, мертвая! В реалиях жизни – пустота, неудовлетворенность и горечь, даже при материальном благополучии и «стечении народа». Ведь душа без Бога – сирота. Наша достаточность – только в Нем! Без Христа, без Отца, без Духа – и церковь сирота. Без присутствия и действия Его Святого Духа церковь превращается в бюрократический институт, бизнес-структуру, пыльный музей, клуб по интересам. Запраздновались, запоздравлялись, зафотографировались, законцертились, засобранились, запроповедовались, запелись, заигрались, замолились, заслушались, засмотрелись, засиделись. А Христос говорит – идите, лечите, посетите, оденьте, накормите! Исцели Господи души, семьи и церкви наши от суеты ярко-шумной, почти театральной, развлекательной, карнавальной, неспасающей! Излечи наш дух уже почти мертвый от нарциссизма, селфизма, эгоизма, подаркоизма и прочего пустоизма! Исцели нас, Господи, исцели, исцели, исцели! Не покидай нас, Господи!», – слезно молился священник, двигаясь по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих. Дождь пробуждения орошал его черствую душу. Сильный небесный дождь!
Долго искал Швейцер «исторического Иисуса». И наконец он пробился, прорвался к Нему. Истинному Спасителю и Учителю! «Иисус Неизвестный» (по Мережковскому) был вновь явлен миру… бескорыстным служением Великого Доктора! Во всех смыслах врача и доктора! Свою книгу о поисках «исторического Иисуса» Швейцер заканчивает знаменательными словами: «Он приходит к нам Неведомый, как пришел Он некогда на берег озера к людям, не знавшим Eгo. Oн говорит и нам: «Следуй за Мной!» и ставит перед нами задачи, соответствующие нашему времени. Он зовет. И тем, кто повинуется Ему – мудрецам и простым людям, – Он открывает Себя в труде, в борьбе, в страданиях, через которые Он ведет Своих учеников; и на собственном опыте, как невыразимую тайну, они постигнут, Кто Он».
Невыразимая тайна Христа – невыразимая тайна служения. Служения Другим, дальним и ближним; служения бескорыстного, исцеляющего, крестного, спасающего. Французский философ Эмануэль Левинас писал о важности «встречи с Другим». «Другой» – это ближний, сирота, вдова, пришелец, сосед, отчаявшийся, отверженный, падший. «Другой» – это тот, за кого мы принимаем ответственность, к кому мы проявляем сострадание и милосердие. «Другой» – это тот, «кто взывает к своей защите одним своим существованием». Наша сила теперь проявляется в той заботе и ответственности, которую мы берем на себя при встрече с Другим. «На моих плечах словно держится все здание тварного мира», – пишет Левинас. Эгоцентричный человек противится такому образу жизни – для него странному, противоестественному. Но Иисус Христос показал нам идеальный пример самоотверженной жизни ради других. Жизни, обреченной на невзаимность. Как поется в одной старой песне: «В ужасные топи унынья / В ущелья, где смертная тень / Спускается Он и доныне!». Это и есть духовная литургия. Греческий термин литургия обозначает «несение службы», причем совершенно бесплатно, без расчета и выгоды, растрату себя ради другого. Более того, настоящая литургия – это жертвенная отдача себя, собственных средств, возможно, всей жизни – другому! Такая литургия – дефицит нашего времени. Такую литургию совершал Альберт Швейцер. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих. Он оперировал даже обезьян и антилоп, – всех, кто в этом нуждался. Всех! Такое уж было у него сердце. Сердце Великого Доктора.
«В одно прекрасное летнее утро в Гюнсбахе, на Троицу (это было в 1896 году) я проснулся с мыслью, что не должен принимать доставшееся мне счастье как нечто само собой разумеющееся, но обязан отдать что-то взамен. Продолжая неторопливо обдумывать эту мысль в постели под щебетание птиц за окном, я решил, что смогу считать свою жизнь оправданной, если буду жить для науки и искусства до тридцатилетнего возраста, чтобы после этого посвятить себя непосредственному служению людям. Много раз до этого я пытался понять, что означают для меня лично слова Иисуса: «Кто хочет жизнь свою сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет свою жизнь ради Меня и Евангелия, тот сбережёт её». Теперь ответ был найден. В дополнение к внешнему у меня было теперь и внутреннее счастье. Каков будет характер моей будущей деятельности – этого я ещё не мог сказать. Это подскажут обстоятельства. Несомненным было только одно: это должно быть непосредственное служение людям, пусть даже незаметное и не бросающееся в глаза» (Альберт Швейцер).
Священник двигался по страницам жизни Альберта Швейцера. Дождь пробуждения орошал его засохшую душу. Сильный небесный дождь! И ему казалось, что весь мир должен пробудиться и измениться от свидетельства/жизни Старого Доктора! Но только Небо внимало его чистым грезам…
Печатью тайного страдания была отмечена жизнь Альберта Швейцера. Ему было дано видеть то, что было сокрыто от глаз суетных. Не умом он познал Христа Спасителя. Целым сердцем за Ним последовал! «О чем мы думаем, когда смотрим на свои материальные ресурсы и духовные капиталы? Жертвуя всеми своими финансами и рискуя жизнью, Швейцер лечил и спасал людей от физической смерти и гибели в далекой Африке. Он совершил подвиг любви Христовой не на словах, на деле. «Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых», – писал Павел христианам Коринфа (1 Кор. 9:22). «… Великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему: я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти…» – это в письме церкви, находившейся в Риме (Римл. 9:1-5). Альберт лечил и спасал – не родных, далеких… Мы же искусственно раздробили жизнь на мирскую и церковную, личную и семейную, рабочую и… прочую. А ведь жизнь – это все вместе, это каждое мгновение. И каждый миг нашей цельной жизни – должен сиять пред людьми и пред Богом! Не только в церкви, но и в радостях и печалях наших, в приобретениях и потерях, в домах наших и на работе. Но как же избавиться нам от пустых и выветрившихся слов и теорий? От уже давно обессиленных и бесполезных форм и ритуалов? Как приобщить и себя, и детей наших к плодотворной жизни в Боге? Кто остановит смертельный процесс отступления? Братство отмеченных болью! Крестной болью Христа Распятого! На челах их особый знак – начертание Божие!» – так думал священник, двигаясь по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих.
«Этика начинается там, где кончаются разговоры… Я хотел бы стать врачом, чтобы действовать без каких-либо речей. Годами я выражал себя в словах. С радостью практиковал я профессию преподавателя теологии и проповедника. Но новое дело я не мог представить себе, как речи о религии любви, а только как её несомненное осуществление… Как описать мои чувства, когда такого страдальца привозят ко мне! Я ведь единственный человек, который на сотни километров вокруг может помочь ему… Я кладу несчастному, оглашающему воздух стонами, руку на лоб и говорю ему: «Успокойся. Через час ты уснёшь, и когда ты проснешься снова, тебе больше не будет больно»… Я вызываю к себе в больницу жену… Она же дает больному наркоз… Операция закончена. В полумраке стационара наблюдаю я за пробуждением моего пациента. Едва только он приходит в себя, как он в изумлении кричит, снова и снова повторяя: «У меня больше ничего не болит, у меня ничего не болит!». Рука его нащупывает мою и не отпускает ее. Тогда я говорю ему и тем, кто рядом, что это Господь наш Иисус попросил доктора и его жену приехать сюда в Огове и что наши белые друзья в Европе дали нам денег на то, чтобы жить здесь и лечить больных!» (Альберт Швейцер).
Священник двигался по страницам жизни Альберта Швейцера. «Почему ты плачешь?» – жена заметила на его глазах слезы… необычно светлые слезы…
Перечитывая Швейцера, священник окунался в прошлое, размышлял о путях христианства, думал о судьбе церкви невидимой, ведомой одному Богу. Читал священник, а пред взором его предстояла духовно расслабленная церковь и почти умирающая цивилизация. Вчитываясь в удивительно живые строки, он внутренне воздыхал, о славе прежнего храма тосковала душа его. Хоть и невзрачным был храм тот внешне, хоть и гонимой была церковь его тогда – зато неиссякаемым источником света освещала мир; кристально светлые, не способные на измену, верно-чистые души заполняли ее невидимые пространства. Плодотворным было его браство! Сейчас же градус нравственного состояния церкви неуклонно падал, а общество скатывалось в глубокую пропасть бездуховности. Главные христианские добродетели отходили на задний план, житейское же благополучие и комфорт, материальные ценности, внешний успех – набирали силу. По выражению Николая Бердяева, христианство становилось «дряхлым и ветхим». Потому и рыдал священник…
Смутные, темные времена отступничества в истории были всегда. Так, в период правления судей моральный уровень народа израильского был настолько низок, что даже те, от которых ожидалось лучшее, открыто грешили, отвращая простой народ от поклонения Господу. Несвятое смешение и раздвоение царили в народе: люди поклонялись Богу, потому что боялись Его суда, и одновременно служили маммоне – богам комфорта, материальных ценностей и удовольствий. Отвратительно-предательским был в очах Господа грех Офни и Финееса, сынов священника Илия, и «Господь решил уже предать их смерти» (1 Цар. 2:25). И когда жена Финееса услышала о трагической смерти мужа своего (во время родов), она назвала только что родившегося сына «Ихавод», сказав: «Отошла слава от Израиля» (1 Цар. 4:21). «Отходит слава от церкви нашей, авторитет Божественный теряем мы, политически корректно и толерантно в мире сем растворяемся, на оба колена хромаем…», – как эхо пронеслось в сознании священника, и только от одной этой фразы его душе становилось мучительно больно. Ведь в борьбе за мнимые свободы, за демократию христиане перешли грань дозволенного Богом, и начался процесс мутации моральных ценностей христианства, в самой его сердцевине произошло разделение, и девальвация нравственных принципов захлестнула культуру постмодернизма. Не покидай нас, Господи!» – так думал священник, двигаясь по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих.
«Больные появляются у моей двери во всякое время дня… Я очень огорчался, что у меня нет помещения для осмотра и лечения больных… Поначалу я стал принимать больных и делать перевязки перед домом на свежем воздухе. Когда же разражалась вечерняя гроза, приходилось все поспешно переносить снова на веранду. Вести прием больных на солнцепеке было очень изнурительно… Ничего не поделать, пришлось устроить больницу в помещении, где у жившего в этом доме передо мной миссионера Мореля был курятник… Я чувствовал себя на вершине счастья… Какое это было блаженство, когда в первый раз по крыше застучал дождь и невероятное стало явью – я мог спокойно продолжать свои перевязки!» (Альберт Швейцер).
Читал священник… и думал думу свою печальную. О церкви своей несовершенной, о пошатнувшемся авторитете общества христианского тревожился, о соблазнах и отступлениях от принципов чести думал он, утешения народа своего духовно опустошенного чаял. Ведь в самую подпочву спущены мутные потоки безверия, горькие воды либерального христианства грозят размыть основание церкви его. Не покидай нас, Господи! Слезно взмолился священник, двигаясь по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих.
«В среднем мне приходится принимать каждый день от тридцати до сорока больных. Главным образом это различного рода кожные заболевания, малярия, сонная болезнь, проказа, элефантиазис, болезни сердца, суставов и тропическая дизентерия… В жаркое время года работать в курятнике нет никакой возможности… Заботит меня также и то, что у меня почти не осталось медикаментов. Пациентов оказалось значительно больше, чем я мог ожидать… Но что значат все эти преходящие неприятности в сравнении с радостью, которую приносит работа в этих местах и возможность помогать людям! Пусть средства пока еще весьма ограниченны – добиваюсь я ими многого. Уже во имя одной только радости видеть, как люди с гнойными язвами наконец перевязаны чистыми бинтами и не должны больше шагать израненными ногами по грязи, во имя одной этой радости стоило бы работать здесь! …Нередко случается, что нога представляет собой одну сплошную рану, в которой отдельными островками белеют кости и сухожилия… Боли нестерпимы. Запах настолько отвратителен, что окружающие не в состоянии его выдержать…Но зато какая это радость, когда он, пусть даже хромая, потому что больная нога оказывается скрюченной от шрамов, но такой счастливый, избавившись от боли и от мерзкого запаха, садится в каноэ, чтобы ехать домой!» (Альберт Швейцер).
Читал священник… он сравнивал современное приземленно-мелочное, расслабленное христианство с братством отмеченных болью, с облаком свидетелей Христовых, «которых весь мир не был достоин» (Евр. 11:38), но которые скитались по пустыням и горам, прошли сквозь горнило испытаний и не отреклись от веры своей, «иные же замучены были». «Что же происходит с нашим поколением? Почему мы так легко продаемся, изменяя вере нашей священной? Долго ли нам хромать на оба колена? Помилуй нас, Господи, спаси и помилуй народ наш… Умножь, Господи, число воинов Твоих духовных, способных вести духовную брань против страстей мира сего порочного, против «духов злобы» сражаться во всеоружии Твоем и во имя Твое, Господи, пойти и «смыть позор с лица Христа», возможно, ценой своего комфорта и благополучия, пусть даже ценой самой жизни своей, Господи…», – перевернулось сердце священника, и возгорелась вся жалость его к народу…
«Много у меня работы и с прокаженными… О том, чтобы изолировать прокаженных, и думать не приходится. У меня в больнице среди прочих больных иногда находится четверо или пятеро прокаженных… Здоровье наше не блестяще, однако нельзя сказать, что оно совсем плохо. Налицо, правда, тропическая анемия. Проявляется она в быстрой утомляемости. Достаточно мне подняться из больницы на холм, где расположен мой дом, как я уже совершенно выбиваюсь из сил… Мы замечаем в себе также и ту необыкновенную нервозность, которая обычно сопровождает тропическую анемию. Вдобавок и зубы у нас в плохом состоянии… Зубная боль в девственном лесу… Уже несколько недель, как сам я из врача превратился в пациента. Еще во время моего первого пребывания здесь у меня были язвы стопы, которые потом хорошо зарубцевались; теперь же на строительстве мне несколько раз случалось ушибить ногу, и в результате новых травм язвы мои опять открылись и причиняют мне много неприятностей. Прихрамываю, но продолжаю ходить. Когда мне становится совсем плохо, меня укладывают в больницу…. Хуже всего при таких язвах стопы это нервное возбуждение, вызванное затяжною жгучею болью»(Альберт Швейцер).
Читал священник… рыдал священник. Финансовая непрозрачность, нечистоплотность некоторых церквей, миссионеров/миссий, лидеров «служений» и даже фондов милосердия – дух Гиезия в теле церкви. Стыдно. Больно. Болезнь сребролюбия – древняя, смертельная, Иудина, адская. Она разрушительна и убийственна – корень всех зол, скандалов, поношений, разрушений и даже смертей. Трагедия Гиезия – не только личная. Проказа на все поколения! Финансы являются очень «тонкой» материей. Финансовая прозрачность/открытость/чистоплотность – всегда вызывает искреннее уважение и доверие. К сожалению, часть благотворительных фондов/миссий/церквей/священников/учителей – уже давно потеряла свою честь и репутацию именно из-за финансовой непрозрачности.
Грустно/печально, но факт – многие христианские «звезды» пошли «по следам Валаама», возлюбив «мзду неправедную». «Духовные» карьеристы-нарциссы беззастенчиво соревнуются друг с другом за известность в своих «служениях». Сражаются за сферы влияния. Наряду с посвященными священниками и миссионерами, достойными уважения, поддержки и чести (1Тим. 5:17) – существует «элитарная» каста «тружеников», которые открывают свои «служения», больше похожие на шоу-бизнес. Скромные и смиренные труженики – в тени, неизвестны миру, но работают во имя Господа, по силам и сверх сил! Все финасовые потоки «контролируют» раскрученные масс медиа пастора/«звезды». Псевдодуховные «артисты» научились рассказывать/показывать о себе и о «своих» служениях «духовные», героические истории/легенды – во имя… «великих» финансовых сборов. Это люди «поврежденного ума», «они прельщают неутвержденные души», уловляют наивных и простодушных красноречивыми/льстивыми словами, историями, сюжетами, свидетельствами, и даже шоу! И все под благочестивыми идеями, проектами, »прорывами», предлогами. А в глазах – серебро и деньги.И ещё слава, амбиции плоти. Деньги/славу – себе. Сироте – интервью. Благочестие – для прибытка. Ставка на милосердие? Игра на мягких сердцах и душах? Серебро – в погибель! Через финансоманию – путь истины в позоре, унижении и поношении.
Дошло до того, что спекулируют даже на искренности, милосердии, сострадании; на вдовах и сиротах. И даже на идее «Святой Земли»/паломничестве/турах/ – делают свой успех и бизнес. Думающие, мыслящие, искренние, бескорыстные христиане – финансовую фальшь и нечестность чуствуют духом/сердцем. Но их меньшинство. Большинство поддается внушению, манипуляциям и прочего рода сентиментальной «промывке» сознания. В результате, пренебрежение финансовой честностью/прозрачностью и подотчётностью привело к тому, что движение денежных потоков у некоторых организаций/миссий/лиц – «тайна за семью печатями». Мутная пена финансовой грязи грозит захлестнуть и погубить все ростки благородных стремлений даже самых искренних. Финал Иуды – трагичен. Дух Гиезия – проказа наследственная. Стыдно. Больно», – так думал священник, двигаясь по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих.
«Самая трудная проблема, возникающая в связи с христианской миссией, – то обстоятельство, что она внешне предстает в двух ипостасях: как церковь католическая и протестантская. Насколько выше было бы все творимое именем Христа, если бы различия этого не существовало вовсе, и обе церкви не соперничали бы друг с другом!» (Альберт Швейцер).
Швейцер коснулся болевой точки христианства. Духа первенства и соперничества. Разделена современная церковь. От благодати отпадает стремительно. «Иным духом» обольщается и заражается. И не знает «какого духа». Без Христа остаются политизированные карьеристы, национализированные и почти уже «военизированные» экклесии. Перестают быть светом. Перестают быть солью и совестью общества. Не Святым, своим духом водятся. По плоти воинствуют. И вновь, как и прежде, Христа распинают несмысленно.
Процветает церковная политика. Во всей «красе» своей, во всем «блеске», как и прежде, при многолюдных/массовых стечениях народа, «на праздниках» – закваска сия древняя проявляется. И… как и прежде, отторгает Тело Христово закваску сию фарисейскую, саддукейскую и иродову. Хоть и сильно искусно завуалирована/замаскирована закваска сия нечистая, псевдорелигиозная/лицемерная/политическая, хоть и в образе светлом/«ангельском» она миру является. Но отвергает ее всецело Церковь Христова, не принимают ее братья и сестры Храма Христа Спасителя. Хоть и старая закваска сия, и все еще по-змеиному хитрая/лукавая/порочная. Хоть и страшно живучая/заразная/активная закваска сия мерзкая – побеждают ее святые и избранные, и изгоняют ее за пределы Церкви Христа Спасителя. Знают души смиренные/кроткие/к Богу близкие, хоть и малая закваска сия, хоть и еле видима, для души и духа она ядовитая, для ума и сердца церковного – смертельно убийственна. И потому да будет анафема – закваске сей, фарисейской, саддукейской и иродовой.
Поражено политикозом церковное общество, изнутри расколото религиозно-политическими противоречиями, разогрето и разделено амбициозными/одиозными черно-белыми и прочими мировоззрениями и даже богословами-пророками. Шумящие политические страсти, истощающие душу информационные войны, провокационно-воинственные заявления/о­ско­рбле­ния и даже «духовные» угрозы/проклятия – предельно накаляют и так взрывоопасную атмосферу христианского мира. Политикоз незаметно переходит в политоманию, увлекающую души азартным «политическим» духом и борьбой против «крови и плоти». Церковь лишается духа Христова, отвлекается от Главного, от проповеди Евангелия и от настоящего служения людям.
«Что воспринимает обитатель девственного леса в христианстве и как он его понимает? … Христианство для него – это свет, который озаряет его полную страхов тьму. Оно убеждает его, что духи природы, духи предков и фетиши не властны над ним, что ни один человек не обладает зловещей силой, могущей подчинить другого, и что всем, что совершается в мире, управляет Божья воля… Таким образом, через учение Христа туземец обретает как бы двойное освобождение: мировоззрение его из исполненного страхов превращается в свободное от страха и из безнравственного становится нравственным. Никогда я так не ощущал живительную силу воздействия мысли Иисуса, как в большом школьном зале в Ламбарене, помещении, служащем также церковью… Надо жить среди туземцев, чтобы понять, как это много значит, когда один из них, сделавшись христианином, отказывается от мести, которую ему надлежит учинить, или даже от кровной мести, к которой его принуждают обычаи страны!» (Альберт Швейцер).
«Теперь туземцам пришлось уже почувствовать на себе, что такое война. Стенания женщин оглашали воздух. Дымок парохода скрылся вдали. Толпа рассеялась. У самой набережной на камне сидела и беззвучно плакала старуха, у которой забрали сына. Я взял ее за руку: мне хотелось сказать ей какие-то слова утешения. Она продолжала плакать и, казалось, не слышала того, что я говорил. И вдруг я почувствовал,что в этих закатных лучах плачу сам – беззвучно, как и она» (Альберт Швейцер).
Он плакал с плачущими и радовался с радующимися. Он уподобился Христу. Современный же человек запутался в хаосе плотской жизни. «Духовный Вавилон» опьянил его, сделал нетрезвым. Многие души блуждают во тьме, в лабиринтах жизни, не видя выхода, не видя просвета. Многие увлечены «прелестями» греховного, развращенного мира. Многие уже давно перегрузили свою жизнь в виртуальные миры интернета. Им только кажется, что это их пространство. На самом же деле «черные дыры» всемирной паутины давно поглотили и запрограммировали часть современного общества на свой стиль жизни, на свою «ориентацию», повредив ум, опустошив душу, заразив информацией, которая необратимо изменяет личность человека, в особенности детей.
Духи обольщения пытаются увлечь даже христиан «по стихиям мира, а не по Христу» (Кол. 2:8), духовно опьянить и связать человеческую душу, ввести в зависимость – от яркого образа, звука и прикосновения, превратить попечение о плоти в похоть и порочную страсть. Нас целенаправленно отвлекают от главного и от реальной жизни. Мы так заняты, что и дышать-то некогда! Нет времени думать о вечности, некогда поднять голову к небесам, наслаждаясь гармонией Вселенной, некогда заглянуть в глаза своим детям, любимым… Порадоваться или поплакать вместе с ними. Некогда посетить больного, накормить голодного, одеть нагого… Вечная спешка и суета… Нередко даже в церквах так много шума и «программ», что мы не можем уловить главного – «что дух говорит Церквам» (Откр. 2:7). Не покидай нас, Господи! Так думал священник, двигаясь по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих. Дождь пробуждения орошал его засохшую душу. Сильный небесный дождь!
«Муки, которые людям приходится здесь испытывать, поистине неимоверны. Имеем ли Мы право закрывать на это глаза и проходить мимо них… День ото дня тысячам тысяч людей приходится терпеть ужасающую боль, от которой врачебное искусство их могло бы избавить. День ото дня в стенах множества далеких хижин властвует отчаяние, которое мы могли бы оттуда изгнать. Пусть же каждый из нас представит себе, во что превратилась бы жизнь его семьи, хотя бы за истекшие десять лет, если бы ей пришлось все это время обходиться без помощи врачей! Пора нам пробудиться от сна и увидеть, как велика наша ответственность. Когда я смотрю на избавление от страданий больных в этом далеком краю как на задачу всей моей жизни, я исхожу из чувства милосердия, к которому призывает Иисус Христос…» (Альберт Швейцер).
Как же прав Швейцер! Пора и нам пробудиться от сна и увидеть, как велика наша ответственность перед Господом! Христианское служение/паломничество на земле – трудное и непредсказуемое. Никто не гарантирует нам уюта и безопасности, никто не избавляет от реальности этого мира – болезней, страданий и смерти, несправедливости и голода. Но нас утешает сознание того, что мы на этом пути не одиноки. Не сироты. Мысль об «облаке свидетелей», оказавшихся верными до конца, до смерти, ободряет нас. Они – в вечности, со Христом. Мы – на земле – тоже со Христом! Ибо Он сказал: «Не оставлю вас сиротами» (Иоан. 14:18); «…Я с вами, во все дни, до скончания века» (Матф. 28:20). Мы идем по следам Христа! И служим как Он, до смерти и смерти крестной!
Читая Евангелие, мы узнаем, что такое настоящая Жизнь. Мы узнаем, где найти настоящий Путь, Истину и как не потерять смысл жизни в перспективе вечности! Созерцание перспективы вечности не даёт потонуть в мелочах повседневной жизни, омуте развлечений, особенно в греховных мелочах. Страх Божий помогает избегать греха, отказываясь, воздерживаясь ради вечности от многого. Бог призывает Своих избранных оставить мирской стиль и образ жизни; оставить развращенное общество, ибо оно будет уничтожено. «И услышал я иной голос с неба, говорящий: Выйди от нее, народ мой, чтобы не участвовать вам в грехах ее и не подвергнуться язвам ее; ибо грехи ее дошли до неба…» (Откр. 18:4). Круг моего общения… О чем я говорю больше всего? О чем думаю больше всего, чем озабочен? Что влечет меня и куда влечет? Кто меня влечет? Бог призывает Свой народ стремиться к горнему и не прилепляться ко греху.
«Братский союз тех, кто сам отмечен печатью страдания. Кто же эти братья? Те, кто испытал на себе, что такое страх и физическое страдание, сплочены воедино во всем мире. Между ними существует некая незримая связь… Пусть не говорят: «Если братство людей, испытавших боль, пошлет туда-то одного врача, туда-то другого, то что это значит в сравнении с бедствиями, которые терпит весь мир?». Не есть ли это некий обращенный к нам зов… я не падаю духом. Чужое страдание, которое я видел, придает мне силу, а вера в человека наполняет меня мужеством. Хочется верить, что найдется достаточно людей, которые, избавившись от физических страданий, из одного только чувства благодарности откликнутся на призыв помочь тем, кто страждет еще и теперь… Хочется надеяться, что скоро в мире будет больше нас, врачей, которые из братских чувств к несчастным страдальцам ринутся им на помощь во все концы света…» (Альберт Швейцер).
Священник двигался по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих. Дождь пробуждения орошал его засохшую душу. Сильный небесный дождь!
«Трое таких подброшенных нам несчастных умирают один за другим. По этому поводу в больнице поднимается ропот. Одного мужчину с долго не заживающими язвами, на лечение которого я потратил много времени и труда, родные увозят домой. Двое других следуют его примеру. Такое мне приходится переживать уже не впервые; но я твердо стою на своем. Больница моя существует для тех, кто страждет. Если я не в состоянии спасти больного от смерти, то я могу согреть его любовью и этим, может быть, облегчить ему наступление смертного часа. Так пусть же и впредь по ночам мне подбрасывают этих несчастных… Как счастлив я также, что могу купить для моих больных достаточное количество риса… Нам предстоит тяжелая работа. Если бы только наши европейские друзья могли знать, что мы исполняем ее с радостью, как это и нужно, как того требует дело! Если бы они могли также знать, как глубоко мы признательны им за то, что они так поняли наши нужды, и за всю ту помощь, которую они так трогательно нам оказали! Исполненные доверия к ним, набираемся мы сейчас мужества и решаемся предпринять все необходимое для того, чтобы по-настоящему победить в этой несчастной стране страдание и горе» (Альберт Швейцер).
Священник двигался по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих. Дождь пробуждения орошал его засохшую душу. Сильный небесный дождь!
«По-прежнему в больнице подолгу живут грудные младенцы, оставшиеся без матери, и мы вскармливаем их швейцарским альпийским молочком. Одно из этих несчастных созданий доставили к нам две недели назад – крошечный скелет, обтянутый кожей. Целую неделю ребенок не получал ни капли пищи. Мы осторожно приступили к его кормлению мельчайшими порциями сильно разбавленного молока. Теперь наш Лазарь – мы нарекли этим именем крошечное существо, можно сказать, восставшее из гроба, – как будто медленно поправляется» (Альберт Швейцер).
Священник двигался по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих. Дождь пробуждения орошал его засохшую душу. Сильный небесный дождь!
Ночные джунгли… Он устает безумно… Но играет, играет Баха! И он слышит скрытые Смыслы. Он видит сиянье Вечности. Полифония Баха – бессмертна. Духовна, Христова, Божья! В ней тайна служенья Швейцера. «Проходя мимо хижины доктора Швейцера, я услышал звуки токкаты Баха. Я подошёл поближе и несколько минут стоял перед зарешеченным окном, на фоне которого в тусклом свете лампы был виден силуэт доктора, сидящего за пианино… Его руки, с огромными чуткими пальцами, которые одинаково ловко зашивали рану, чинили крышу, играли Баха на органе… Даже если бы я был в самом большом соборе мира, я не получил бы такого великого утешения, как здесь, в глубине Африки, вслушиваясь в игру Швейцера», – история оставила нам сильные свидетельства паломников в глухие места Экваториальной Африки. История сохранила для нас хроники о Великом Докторе, Альберте Швейцере. Священник двигался по страницам жизни Альберта Швейцера. Человека не от нашей суеты, не от нашей самости. Из «братства отмеченных болью». Сильной болью за всех страдающих. «Почему ты плачешь?» – жена заметила на его глазах слезы… необычно-светлые слезы… Дождь пробуждения орошал его черствую душу. Сильный небесный дождь!

Исповедь прозревшего мужчины

«Все в этом мире носит в себе свою сокровенную сущность и предназначение… Сущность женщины неоднозначна: она многотональна… Ее призвание – нежность и красота. Вот почему она требует бережливости и восхищения… Нежно ее восприятие; нежна ее природная тайна, которую она в себе воплощает… Сердца ее добиться легко, ранить его – тоже… Если же женщина идет по жизни как цветок инстинкта и дитя духа, то внутренняя сущность ее до такой степени пропитывается природной невинностью и душевной чистотой, что ее человеческий облик, ее улыбка, ее взгляд производят впечатление земного ангела; тогда ей только и остается, что внять зову ангела-покровителя.»
(Иван Ильин, христианcкий философ)

Пройдет много лет, и знаменитый профессор хирургии, стоя у операционного стола, вдруг вспомнит тот светлый вечер, когда впервые увидел эту чудесную женщину. Он встретил ее в храме… и полюбил; она пела в церковном хоре. Необыкновенно красивой была она, естественная доброта и нежность… и вера, очень искренняя вера. Оставила все ради него, ангела-покровителя своего, и по зову сердца отправилась в неизвестный путь. Всецело доверилась мужчине, пообещавшему на руках носить ее.
Смотря на родное и необыкновенно красивое, даже в бессознательном состоянии, лицо, он вдруг осознал, насколько же дорога ему эта женщина. Там, в операционной, ему даже показалось, что слышит он голос ее, и что она слышит и видит все, что происходит вокруг. Необъяснимое разумом единение с ней переживал он вновь – как это было раньше, во время их первых встреч… Много операций совершил он за свою практику, но такой еще не было. И трепета такого предельного он никогда еще не испытывал. Знаменитому хирургу предстояло оперировать свою собственную жену, таково было ее окончательное желание: «Я хочу, чтобы меня оперировал мой муж, он знает мое сердце лучше всех…».
Эти слова он не забудет никогда, они и помогут ему совершить сложнейшую операцию на сердце его женщины; операцию, которой никто не ждал и к которой никто не готовился. Там, в операционной, он по-настоящему осознает, что в руках он держит не только скальпель, но и саму жизнь – в том числе… и свою. А неумолимый голос совести, звучащий в сокровенных слоях подсознания, напомнит ему, что, возможно, есть и его вина в том, что хрупкое сердце его женщины дало сбой – оно устало быть сильным. Больше же всего его поразит безусловное доверие жены, ее готовность вновь, как это было в годы их счастливой юности, полностью отдать ему свое женское сердце. Стоя на коленях у операционного стола, профессор будет молиться так, как никогда еще не молился… А когда он встанет с колен, чтобы приступить к операции, его лицо будет излучать такой мир и свет, что все находящиеся в палате на мгновение отступят.
Так бывает, что именно крест наш земной становится для нас началом рая, душу очищает этот крест и сердце смягчает. Только бы открылись глаза наши духовные, и сердце узрело Господа, Который всегда рядом… Разбойник, распятый справа от Спасителя, смиренно и кротко отдал себя «силе и правде страданий Христовых» (Дмитрий Шаховский), и рай коснулся его сердца. В агонии предсмертной муки разбойник вдруг очнулся, и крест страданий стал для него смертельно-горьким, но исцеляющим лекарством от вечной гибели.
Почтенный мужчина говорил без нарочитости и пафоса, дыхание души своей исцеленной передавал мне: «Когда мы познакомились, она была, как у русского поэта сказано, «нетороплива, не холодна, не говорлива, без взора наглого для всех, без притязаний на успех, без этих маленьких ужимок, без подражательных затей – все тихо, просто было в ней» (А. Пушкин, «Евгений Онегин»). Не спрашивала ни о чем тогда и не просила ничего, отдавала мне всю свою женственность. Самой родной и близкой стала она для меня, открывала мне неведомые ранее грани жизни. Бог, любовь и жизнь – эти слова были для нее синонимами. «Любовь, это когда два сердца вместе, там и Господь пребывает, там и зарождаются другие сердечки», – говорила она таинственно и улыбалась при этом, очень красиво улыбалась. Искусство жизни постигали мы и благодарили судьбу за встречу.
В скромности и покое проходила наша студенческая жизнь тогда. И не смущались мы от бытия своего простого, ведь «лучше немногое при страхе Господнем, нежели большое сокровище и при нем тревога…» (Притч. 15:16). Смиренно Господу доверялись, наслаждались молодостью и мечтали о будущем. Без слов и уставов разделяли мы трудности и заботы семейные, ведь так и должно быть, когда по-настоящему любишь, правда? А ваша жена счастлива, что замужем именно за вами? Знаете ли вы ее сердце? Нет, не отвечайте мне… самому себе ответьте.
…Первый ребенок, посвящение в таинство жизни. Необъяснимая радость – взять в свои руки крохотную малютку… Когда ночью мой сын просыпался и начинал плакать, я очень осторожно, чтобы не разбудить жену, вставал и успокаивал его. Неземное чувство переполняло сердце всего лишь от этого незначительного акта заботы о моей любимой женщине… и о нашем младенце. Знаете, первое время мы не боялись показаться сентиментальными и не отказывались даже от «незначительных» проявлений внимания, нежности и заботы друг о друге. Некая тонкая аккуратность заполняла всю атмосферу нашего дома. Возможно потому интересным и всегда новым был каждый НАШ день, даже самый трудный день. И над радостью нашей общей, и над горестями – «труд любви» (1 Фес. 1:3) совершали мы вместе.
Шло время, у нас рождались другие дети… Я много работал и получил признание преуспевающего хирурга. Незаметно жизнь вошла в рутинное русло, а моя карьера стала поглощать меня все больше и больше. На церковь времени не хватало, великие Божьи цели и служение на задний план ушли, лишь самореализация и карьеризм утверждались на троне моего сердца. А ведь в каждой душе есть неодолимая жажда, которая может быть удовлетворена только в Боге. И самое страшное искушение, которому подвергаются мужчины (и женщины) – соблазн оторваться о Бога. Все остальные искушения и падения – следствия главного. Но о гибельных последствиях своей оторванности от Бога и Его Церкви я тогда особенно не задумывался.
Чрезмерная загруженность работой, психофизическое истощение и духовная слабость делали меня раздражительным и неаккуратным в отношениях с самыми близкими для меня людьми. Фактически я начинал жить умом, а не сердцем. Небрежность в отн­ошениях с женой и детьми привели к тому, что в какой-то замкнутый круг обыденной скуки погружалась вся семья. Рвались тонкие эмоциональные связи, общались мы все меньше и меньше. «Ты что-то важно говоришь в ответ, но мне – тебя, тебе – меня не слышно» (Белла Ахмадулина, 1977 год). И замыкались сердца наши друг от друга, и охватывали их судороги одиночества «вдвоем». Холодная протокольность начала овладевать нашими отношениями, в том числе и интимными; появились первые обиды и упреки. Дежурные поцелуи при встречах и расставаниях, недоговоренности… – все это стало частью нашего внешне благополучного бытия. Дерево нашей семейной жизни начинало вянуть, на корневом уровне оно заболело…».
«Лопнула струна, и я осознал свое одиночество», – откровенно признавался Лев Толстой после того, как его отношения с женой надломились. В результате тяжелой послеродовой болезни Софья Андреевна боялась иметь детей, а Лев Николаевич не представлял себе жизни без рождения детей. О возможной гибели жены в случае уступки его принципам он как-то особенно не задумывался. «Вдруг я почувствовала, что он и я по разные стороны… А если я его не занимаю, если я кукла, если я только жена, а не человек, так я жить не могу… Ну почему эти великие люди не могут спокойно наслаждаться жизнью и радовать своих близких? Страшно с ним жить», – записала в своем дневнике Софья Андреевна… Пройдет время, и наступит тот страшный час, когда жена великого писателя земли русской откровенно признается: «Двадцать лет тому назад, счастливая, молодая, я начала писать эту книгу, всю историю любви моей к Левочке… И вот теперь… сижу одна и читаю, и оплакиваю свою любовь… Он сегодня громко вскрикнул, что самая страстная мысль его о том, чтобы уйти от семьи. Умирать буду я – а не забуду этот искренний его возглас…».
Поэзия и проза семейной жизни, такие разные и до конца непостижимые судьбы мужчин и женщин. Неиссякаема таинственность жизни, «есть много звуков в сердца глубине» (А. Толстой); в тайных кельях души нашей вечной хранятся они до времени. Непостижим и путь мужчины к сердцу женщины (Притч. 30:19), да и женщина, порой, «послушная влеченью чувства… и сердцем пламенным и нежным» (А.C. Пушкин), отдает себя всецело любимому мужчине с надеждой на вечное, трепетно-светлое единение. Мужчина и женщина, притяжение и отталкивание, стремление к единению и конфликт разрыва, счастье «одной плоти» и трагизм одиночества «вдвоем».
Стоя у операционного стола, знаменитый кардиохирург вспомнит не только о романтических мгновениях своей молодости. Он вспомнит и о том, как впервые сердце его жены дало сбой. Это случилось в обычной провинциальной школе, шестилетней девочке вдруг стало плохо, она буквально задыхалась. Вызвали платную скорую помощь из столицы, но врачи… категорически отказались госпитализировать ребенка, сославшись на то, что это обязанности местной скорой помощи. И тогда начали звонить всем, в том числе и ему, знаменитому врачу. Но он не приехал, попросив разобраться в «недоразумении» свою жену. Она буквально «прилетела» в школу, бригада местной скорой помощи уже была на месте и старалась спасти ребенка, но… время было упущено. Девочка умерла от стеноза гортани (приступа удушья) у нее на руках.
Нелепая смерть ребенка из-за равнодушия «элитных» врачей поразит ее в самое сердце. «Это не врачи, это люди с зачерствевшим сердцем!» – она произнесет эту фразу с неземной властью, а затем посмотрит на своего мужа таким чистым взором, что ему впервые за всю его врачебную практику вдруг станет стыдно не только за свой личный врачебный цинизм, но и за «тех врачей». Ей же еще долго будет сниться та девочка, не одну ночь она будет просыпаться и плакать. Плакать о том, что не смогла спасти чужого ребенка… не по своей вине. Такое уж было у нее сердце…
«Все заботливо выполняют требования общежития в отношении к посторонним… С друзьями же не церемонятся» (А. Пушкин). «Как за должное принимал я любовь и верность своей жены и с годами также перестал с ней «церемониться». Неаккуратно-вольное обращение с женой стало нормой; я считал себя раскомплексованным во всем, не было темы, которая бы меня смущала. Знаете, я даже потерял способность краснеть от созерцания и слышания неприлично-пошлого. А ведь именно разумные табу (запреты) и ограничения защищают общество от морального разложения, защищают сокровенную сферу ин­тимного, поддерживают священный порядок жизни…
По понятным причинам у меня всегда хватало вежливости и услужливости для других. Ведь отношения в бизнесе и обществе требуют сохранения приличий. И я строго соблюдал общественный этикет, моя репутация была безупречной. Расслаблялся же я… только в собственном доме. А зачем напрягаться среди своих, неужели им нужна моя услужливость и галантность, комплименты и аристократические манеры? Так думал я тогда… и вдруг заметил, что и жена моя «приняла» новые манеры отношений, начали исчезать и ее милые привычки. Раньше она одевалась так, как будто каждый день – праздник, и мне даже казалось, что самую красивую одежду она надевает дома… Но так было раньше…
Постепенно наш внешне уютный дом начала заполнять некая странно-гнетущая атмосфера. Нет, мы не кричали друг на друга, напротив, мы все чаще и чаще… молчали. И в нашем случае молчание оказалось не золотом, а тяжелым недугом, который постепенно привел нас к эмоциональному разрыву. Прекратились задушевные беседы, каждый жил «сам по себе», мы удалялись друг от друга на внутреннем, духовном уровне. Тогда мой человеческий образ вполне соответствовал портрету, описанному Николаем Гумилевым: «Отмечен знаком высшего позора, он никогда не говорит о Боге… В его душе столетние обиды, в его душе печали без названья». Правда, у меня случались периодические приливы страстного влечения к своей жене-красавице, но затем вновь наступало охлаждение, ведь между нами не было главного…».
«Подлинная драма ее души, человеческой и женской, была в том, что Толстой, отходя от нее душевно, не отходил от нее телесно. Душевно он от нее отталкивался, а телесно приближался к ней… И Софья Андреевна с ужасом и отчаянием жены, женщины, человека видела, что всякое изменение отношения к ней ее мужа, т.е. всякий период его внимания, деликатности, уважения, ласковости в отношении ее – было лишь… подступом физиологического явления» (Дмитрий Шаховский). У жены Льва Толстого была своя драма жизни, отсутствие духовного единства создавало пустоту отчуждения между ней и Львом Николаевичем, в эту пустоту они и проваливались вдвоем.
«Говорят, что если женщина молчит, значит, ей есть что сказать. А вы готовы выслушать сердце вашей жены, услышать всю правду о вас? Готовы ли вы узнать о ее таинственных желаниях и мечтах? Знаете, только прозрев, я начал понимать, что главное, без чего женщина никогда не обретет полноты счастья в браке – это эмоциональная близость и родство душ, нежность отношений и ощущение себя самой любимой. А нежность не перепутаешь ни с чем, и ее никогда не бывает слишком много. Да и мужчины хладнокровно молчат отнюдь не потому, что это часть их мужского нрава, и «множеством ласковых слов» их увлечь можно, и «мягкостью уст» – овладеть ими (Притч. 7:21).
Кто-то сказал, что «любовь измеряется мерой прощения, а привязанность – болью прощания». Теперь-то я понимаю, что тогда моя душа, обремененная «звучанием» известности, просто не могла войти в благодатную тишину другого сердца. Моя жена стремилась к простой человеческой жизни, я же «летал» высоко и оказался на своем «полюсе». А на полюсе, как известно, компас не действует – там властвуют «магнитные бури». Духовные бури и погружали нас в невидимый для посторонних глаз кризис. При материальном благополучии и внешнем устройстве мы переживали раздвоение «одного тела». Ведь «супруги, которые приближаются друг к другу, чего-то не простив, припрятав камень за пазухой, практикуют блуд в браке, – писал Сергей Аверинцев (просто этот блуд «узаконенный», – Авт.), – любое недосоединение, любое неабсолютное сращение двоих в одно… поражает нас, как молния… «.
«Как угодить жене»? (1 Кор. 7:33) – об этом я тогда особенно не задумывался. Никуда мы друг от друга уже не денемся: и дети у нас, и фамильное достоинство нельзя опозорить, да и грех это – развод. Так думал я тогда, не замечая, что тонкая душа моей жены уже давно надломилась; что, как лен курящийся, угасала ее привязанность и уважение ко мне. Много лет тому назад Бог подарил мне женщину моей мечты. Она любила меня предельно трепетно и сильно, согласилась идти за мной «на край света». Но прошло время, и рядом со мной оказалась всегда печально-уставшая и раздражительная по любому поводу женщина. И даже в обществе, в кругу друзей, она возражала мне при любом удобном случае… В первые годы нашей семейной жизни она была жизнерадостной молодой женщиной, а ее прекрасное лицо буквально сияло от счастья при одном только взгляде на меня. Она искренне смеялась над каждой моей шуткой, она восхищалась мной… А вы не боитесь потерять сердце своей жены? Нет, я не говорю о разводе… Знаете, самое страшное, наверное, – потерять сердце близкого человека.
Тайна любви велика, люди меняются от любви. И духовно замерзает душа, когда любовь распинают. В своих прогнозах я не ошибся: жена действительно не ушла от меня и не «опозорила» мою репутацию. В силу своей порядочности она избрала более «приличный» для спутницы преуспевающего и вечно занятого «делами» хирурга выход из ситуации – погрузилась в мир своего женского одиночества, во внутреннее монашество. И понесла ношу свою крестную без внешнего недовольства и ропота. Только сейчас мне кажется, что именно тогда сердце ее женское, и без того хрупкое, начало давать очередные сбои, оно уставало быть одиноким. Ведь здоровое сердце – это сердце, которого ты не чувствуешь, которого словно нет. То, что жжет, беспокоит и болит – говорит о потребности в помощи, нужде в исцелении. И плакало оно, сердце ее женское, и раздваивалось «под пилой» одиночества вдвоем, от недостатка любви и душевного кислорода задыхалось…».
«Скажи, а чайки тоже плачут, когда их море предает?» – вслушиваясь в откровенную исповедь мужчины, я вдруг почему-то вспомнил именно эту фразу, где-то я ее случайно услышал, и она непроизвольно всплыла в моем сознании…
Вернувшись домой с очередной научной конференции, нескрываемо восторженный и возбужденный от своих достижений, профессор-хирург застал свою жену в необычном состоянии. Было уже поздно, все дети спали, а она сидела на полу… и уже почти не плакала, только вот как-то странно держалась за сердце. И не заметила она, что рядом с ней стоит ее муж, и не интересовали ее уже его научные подвиги, и не страшно было ей уже ничего… Ведь что может быть страшнее потери самого дорогого в жизни – сердца любимого человека.

Она сидела на полу
И груду писем разбирала –
И, как остывшую золу,
Брала их в руки и бросала –
Брала знакомые листы
И чудно так на них глядела –
Как души смотрят с высоты
На ими брошенное тело…
О, сколько жизни было тут,
Невозвратимо пережитой!
О, сколько горестных минут,
Любви и радости убитой!
Стоял я молча в стороне
И пасть готов был на колени, –
И страшно-грустно стало мне,
Как от присущей милой тени.
(Федор Тютчев)

Тогда он еще не знал, что не только его жене, но и ему самому предстоит пройти по крестному пути преодоления себя и распятия личности своей огрубевшей. Ведь так действительно бывает, что именно крест наш земной становится для нас началом рая. И как же прав был старец Нектарий Оптинский, говоривший, что «Бог творит только из ничего… надо себя сотворить ничем, и Бог будет из тебя творить».

Если плачут мужчины, слез своих не стыдясь –
Есть для плача причины, есть причинная связь,
Тьма разверзла пучины, солнца свет далеко…
Если плачут мужчины – значит, им нелегко…
(Ярослав Шевчук)

Сложные времена переживает каждая семья: рождение и воспитание детей, болезни и финансовые потрясения, возрастные кризисы, искушения страстью… И елеи священные можно расплескать по небрежности, и любовь угасить нежную. Но кто-то сказал, что «среди множества причин, по которым люди разводятся и расходятся, есть главная и самая страшная – окаменение сердца, оторванного от Бога, сердца, потерявшего способность любить и прощать». Ведь удаляясь от Бога, мы начинаем и другим изменять. И разрываются священные узы, и разрушаются жизни.
Из биографии Альберта Эйнштейна известно, что «вместе с невероятной интеллектуальной проницательностью ему была свойственна и душевная слепота». Гениальный ученый был окружен ореолом святости, но «прошел по жизни, очень жестко искалечив судьбы близких ему людей». Первая жена знаменитого физика не выдержала постоянных измен мужа и подала на развод. Про автора теории относительности говорили, что «он очень любил человечество и недостаточно любил своих близких». «Когда умирала вторая жена Альберта Эльза, по свидетельству одного физика, который работал бок о бок с Эйнштейном, она в соседней комнате кричала от боли и страданий, а ученый не обращал на это никакого внимания» (Эльдар Рязанов). Гениальность ума и сердечная черствость – сколько судеб искалечила эта страшная комбинация!
«Неисповедимы пути, которыми находит Бог человека», – это последняя фраза из черновых записей романа Достоевского «Преступление и наказание». У каждого из нас свои преступления и наказания, и благо нам, что Господь неустанно ищет нас, а найдя – берет на руки бережно и радуется о нас, и на небесах радуются ангелы, даже об одном грешнике кающемся радуются (Лк. 15:7). Я слушал хроники жизни прозревшего мужчины, слушал и понимал, что им движет не просто желание выговориться. Откровенная речь знаменитого хирурга звучала как предупреждающий всех нас, мужчин, глас пророка: «Господь был свидетелем между тобою и женою юности твоей, против которой ты поступил вероломно, между тем как она подруга твоя и законная жена твоя» (Мал. 2:14). Да, это правда, что порой нужно лишь затаить дыхание, чтобы услышать голос Неба. Но бывает и другое – не через одну «реанимацию» приходится пройти, дабы окончательно исцелиться от слепоты сердца.
«Жена моя прозрела первой и пыталась достучаться до моего сердца. И хотя я ее уже «не слышал», она совершала труд над горем нашим общим. Из-за большой, не желающей разбиваться и умирать любви она продолжала бороться. Уже после операции она мне рассказала, что когда душа ее почти захлебывалась от безысходности и отчаяния, она направилась к храму…» И стояла жена знаменитого хирурга поздно вечером у дверей закрытого храма, и молилась. «Господи, прости мне все! – проговорила она, чувствуя невозможность борьбы» (Лев Толстой, «Анна Каренина»). Она молилась, и необыкновенный мир заполнял сердце ее одинокое. И не видел ее никто, кроме священника, вернувшегося поздно вечером в храм по какой-то надобности. И не дерзнул священник нарушить великое таинство общения души страждущей с Небом – благословил издали.
Шедевры любви не создаются мгновенно, «в муках рождения» они являются миру. О, если бы мы поняли, что только у алтаря Господнего благословенная любовь обретается, а от лучей Солнца божественного плавится даже самый твердый лед. Смиренной и простой стала жизнь жены профессора после слезного покаяния, и от этого еще красивей и привлекательней стал облик ее женский. И устремилась она вновь ко всему нежному и чистому, и как прежде запела в храме. И не стеснялась она уже молитв своих нескладных, и не скрывала веры своей искренней. И вновь полюбила мужа своего несовершенного, полюбила так, как любят только светлые души.

Пока жива, с тобой я буду,
Душа и кровь нераздвоимы,
Пока жива, с тобой я буду,
Любовь и смерть – всегда вдвоем.
(Александр Кочетков)

Чистота ее женская и невинность стали и для мужа ее очищающей силой! В минуты искушений «как мимолетное виденье» возникал перед ним ее нежный образ. Он видел милые черты… Ему являлось видение такой чистоты, что он с отвращением и ужасом отворачивался от искушающей душу чаши соблазна. И начинала пробуждаться душа его мятежная, и воскресали для нее вновь «и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь» (А. Пушкин). И как прежде устремлялось сердце его к родному дому…
«Жизнь так хрупка, что любое расставание может оказаться вечным» (А.Ф. Романова). «Идя на операцию, моя жена не боялась смерти, только вот как-то грустно смотрела на меня и детей… И тогда вокруг меня все потускло, мир словно замер, и я по-настоящему понял, что теряю любимую женщину. Весь эгоизм мой, все «скотство» мое принаряженное начало воскресать. И мне вдруг стало страшно – не за нее страшно, ведь она обрела мир с Господом и научилась любить – за себя страшно стало. Совесть проснулась окончательно, «рука Божия коснулась меня» (Иов 19:21). Заботливый Виноградарь начал обрезать мое огрубелое сердце, очищая его от самости моей греховной… Прозревши духовно, я совершенно по-новому посмотрел на жену свою и… влюбился. Сильнее, чем в первые дни знакомства полюбил ее… И, стоя на коленях у постели ее, заплакал…».

Рвутся цепи надежды
Словно тонкая нить;
Нужно верить, как прежде,
И судьбу не винить.
Пусть любовь, как лучина
Иль рекламы огни,
Если плачут мужчины –
Значит, любят они.
(Ярослав Шевчук)

«Я хочу, чтобы меня оперировал мой муж, он знает мое сердце лучше всех», – скажет она давно знакомым ей докто­рам. Скажет так, что никто не сможет ей возразить. Эти слова он не забудет никогда, они и помогут ему совершить сложнейшую операцию на сердце любимой женщины… Стоя на коленях у операционного стола, он будет молиться так, как никогда еще не молился. На коленях пред Господом и женой своей он снова возьмет на себя ответственность за хрупкую и нежную жизнь своей женщины, женщины, которая доверилась ему, как и прежде – всецело и навсегда… Ведь так действительно бывает, что именно крест наш земной становится для нас началом рая, душу очищает этот крест и сердце смягчает. Только бы открылись глаза наши духовные, и сердце узрело Господа, Который всегда рядом.