Марина Беловол

 Года учили нас молчать,
Чтоб в долгой тишине суровой
Мы научились постигать
Значенье, вес и силу слова.

Родилась и выросла в Украине. В настоящее время живет в городе Пенсакола, штат Флорида. Пишет стихи и прозу на русском и украинском языках. Ее произведения печатались во многих христианских периодических изданиях.

ЗАКХЕЙ

«Потом Иисус вошел в Иерихон и проходил через него. И вот, некто, именем Закхей, начальник мытарей и человек богатый, искал видеть Иисуса, Кто Он, но не мог за народом, потому что был мал ростом, и, забежав вперед, влез на смоковницу, чтобы увидеть Его, потому что Ему надлежало проходить мимо нее…» 
(Лук. 19:1-5)

Окраина Иерихона,
Палящее солнце, лето,
Густой толпой окруженный
Учитель из Назарета…
Вокруг – фарисеи, зилоты,
Зеваки, блудницы, кликуши,
Доносчики и патриоты,
И просто пропащие души.
Ты хочешь увидеть Раввина,
Но сердце встревожено ноет:
Чужие затылки и спины
Христа заслоняют стеною.
Отброшен толпою грубо,
Ты мнешь бурьян придорожный,
Но шепчут сухие губы
С надеждою имя Божье:
«Неправедный пред законом,
Презренный в своем народе,
Я знаю, грядет от Сиона
Дарующий мне свободу!»
Спаситель в Иерихоне,
А люди, как в поле колосья,
И тянется долгим стоном
Протяжное многоголосье…
Колышется зной над дорогой,
И солнце трепещет на листьях,
Смоковницы ветви потрогай,
Они горячи и смолисты…
Чтоб голос Христа услышать,
И чтобы узнать, какой Он,
Ты должен подняться выше,
Над пестрой людской рекою,
Над морем бурлящих мнений,
Учений, пустых советов
И с верой склонить колени
Пред истинным Божьим светом.
Кто может сдержать Закхея
На взлете Его мечты?
Скорее,
Еще скорее!
О Господи,
Это Ты!

ВОСКРЕСЕНИЕ ХРИСТОВО

«… Иисус, когда пришел на это место, взглянув, увидел его и сказал ему: Закхей, сойди скорее, ибо сегодня надобно Мне быть у тебя в доме. И он поспешно сошел и принял Его с радостью.»
(Лук. 19:5-7)

Аллилуя! Сдвинут камень,
Нет Христа во мраке гроба!
Да исчезнут между нами
Отчуждение и злоба.
Аллилуя! Множьте пенье,
Нет, не место скорбной тризне,
Очищенье, обновленье,
Воскрешенье к новой жизни!
Аллилуя! Смерти тени
Исчезают в вечном свете…
Воскресенья, воскресенья
Ожидают Божьи дети.
Аллилуя! Бог сияет
В глубине души смиренной…
Наступает, наступает
Ликование вселенной!

СИМОН, СЫН ИОНИН

1

Верный апостол, тебе ли знакомо
Жало искуса?
Ты у костра, а за стенами дома
Бьют Иисуса.
Мечутся искры, взлетают и тают
В темени неба…
«Вот, и наречье тебя обличает!»
«Нет, я там не был…»
Страх наползает и муки пророчит
Дрожью по коже.
Ночь раздирает предутренний кочет.
Господи, Боже!
Жить, озираясь, таиться, метаться,
Страхами мучась,
В черную землю кротом зарываться –
Рабская участь!
Пусть нечестивые в злобе мятутся,
Воют стихии,
Петр – ты скала, о тебя разобьются
Волны морские.
Силу раскаянья, милость Господню
Кто одолеет?
Плачет апостол в пустой подворотне…
Небо светлеет.

2

Взойду на шаткую корму,
Пусть хлещет ветер,
Господь, по слову Твоему
Бросаю сети.
Они вздымаются горбом–
В лохмотьях тины
Мерцают тусклым серебром
Тугие спины.
И радость рвется из груди
Крылатой песней,
Я знаю, будет впереди
Улов чудесней.
Я верю, не напрасен труд,
Народ воспрянет.
Плещи, мой парус, на ветру,
Как Божье знамя!

МОЛЧАНИЕ

1

Молчание молчанью рознь,
Его свидетельство сурово.
Собакам брошенная кость
И жемчуг свиньям – тоже слово.
Порою надо уходить
В себя от жизненного вздора.
Давай не будем масло лить
В огонь нелепого раздора,
Давай не будем повторять
Того, что сказано другими,
Чтоб второпях не потерять
Лицо и собственное имя.
В молчанье сходит благодать,
Благоговей перед святыней…
Есть времена, чтобы молчать
И тишины искать в пустыне.

2

Года учили нас молчать,
Чтоб в долгой тишине суровой
Мы научились постигать
Значенье, вес и силу слова.
Года учили нас любить
Без ревности и нервной дрожи,
Чтоб мы могли на свете жить
Добрей, ясней, мудрей и строже.
Года учили нас страдать,
Не расточая слез напрасно,
Чтоб мы с тобой могли понять,
Что жизнь действительно прекрасна.

***

Порывы ветра, снегопад,
Под монотонный гул метели,
Качаясь, словно в колыбели,
На ломких ветках почки спят.
И будет долго петь зима
О том, что им не пробудиться,
Что не вернутся больше птицы
В свои зеленые дома…
Сквозь долгий снег свой путь верша,
Надейся лишь на милость Божью,
И пред правдоподобной ложью
Не оробей, моя душа.

ВАРТИМЕЙ

Жил когда-то слепой, Вартимей, сын Тимея,
А какое житье у слепца?
Вот, представьте себе
Ночь, как можно темнее,
Только ночь,
Только ночь
Без конца.
Он сидел у дороги, прося подаянья,
И кто мог, тот ему подавал.
Ну, а что – подаянье?
Одно состраданье!
Он о свете, о солнце мечтал.
И сидел бы несчастный весь век среди нищих,
Проклинавших удары судьбы,
Но однажды,
Однажды,
Однажды услышал
Приближенье огромной толпы.
«Кто же это идет?»
«Иисус, сын Давида!» –
Донеслось к Вартимею сквозь тьму.
И хотя Вартимей Иисуса не видел,
Он поверил,
Поверил Ему!
Он поднялся из пыли, из знойного праха,
Словно свет вдалеке увидал,
И дрожащей рукой разрывая рубаху,
Закричал,
Закричал,
Закричал!
А из яркого дня, из слепящего света
Раздалось:
«Что ты хочешь?»
«Прозреть!
Эту страшную ночь,
Эту ночь без рассвета
Я не в силах,
Не в силах
Терпеть!»
О, великое чудо, мгновенье прозренья,
И отныне уже не слепец,
Среди пестрой толпы
Он стоит в изумленьи –
Жалкой нищенской жизни
Конец!
…………………………………
Все дороги открыты теперь Вартимею,
Он еще не изведал тревоги,
Он не знает, что зрячим быть много труднее.
Чем во мраке сидеть при дороге.
Он не знает еще, но конечно, увидит,
Сколько зла, сколько горя окрест.
В синяках и крови Иисус, сын Давида
Понесет на Голгофу свой крест…
…………………………………….
Вартимей, не согнись от тяжелого бремени,
Не ослепни от горестных слез…
В этом мире, где зло торжествует до времени,
С тех, кто видит, особенный спрос.

МОЛИТВА

Принимаю любой ответ,
Без Тебя не ступлю и шагу.
Если Ты мне ответишь «нет»,
Я поверю, что это благо.
Если Ты мне ответишь «нет»,
Буду слушаться, как ребенок,
И осветит небесный свет
Лабиринты земных потемок,
Где за каждым углом – тупик,
И душе не уйти из плена,
Где теряется даже крик,
Ударяясь в глухие стены.
Принимаю любой ответ,
И ослушаться не посмею.
Если Ты отвечаешь «нет»,
Это значит, Тебе виднее.
Лишь с Тобой я пойду вперед,
Хоть и узкой тропой, но прямо,
И рука Твоя проведет
Мимо пагубы и обмана.

СИЛА НЕБЕСНАЯ

Всю неделю Василию не везло. В понедельник, недаром говорят, тяжелый день, его выгнали из хорошего теплого подвала, где он жил около месяца с Серегой и Петровичем. Они же и выгнали, гады. Завонял, говорят, все помещение. А если человек болен? Если у человека приступы через день? Василий упал как-то на стройке с третьего этажа, и с тех пор его кидало, где придется. (По-научному это называется эпилепсия, но Серега с Петровичем бомжи, a не ученые).
Во вторник Василия опять кидануло. Прямо в очереди, у «Стеклотары». Очнулся – бутылок нет: cдали. Воспользовались моментом… Человек в приступе кондубасится, а они его бутылки сдают! И чемодан унесли. Кругом ворьё…
В среду на него напала свора. Один кобель, рыжий с белыми пятнами, грызанул за ногу, собака, и штаны изорвал, а ведь не лето!.. К тому жe, встретился Василию Сенька. Сказал, что на птичьем рынке устроился территорию убирать. Ему и жить там разрешили, в подсобке. А как рассказывал-то! Словно издевался! И заходить по случаю не пригласил, хотя и друг, вроде бы.
Не то в четверг, не то в пятницу приключилось с Василием еще пару приступов, и в голове все перемешалось по причине крайнего нездоровья: где его били, где толкали, где обзывали по-всякому – уже и не упомнить…

В субботу к вечеру занесло Василия в незнакомую местность: улочки маленькие, кривые, трамваи старые, тоска… Даже подвала путевого не нашлось – сплошная сырость. Устроился Василий на ночь. Место – хуже не придумаешь: окно без рамы сантиметров сорок в высоту прямо над тротуаром. Дует из него, известное дело, но выбирать не из чего. Василий уже спать собрался, да не тут-то было: шли по улице два фраера, и надо же было им стать возле самого окна разговоры свои разговаривать! У одного – ботинки войлочные и голос старческий, глухой, а у другого на ногах туфли лаковые и голос покрепче, погуще.
Сначала Василий не прислушивался, только досадно было, чего это им дома, в тепле не сидится, ждал, пока отбубнят своё, а они все громче и громче… Вернее, один громче, тот, что в туфлях:
– Свобода в голову ударила?! Мало вам клубов? Мало кинотеатров? По тюрьмам стали таскаться!.. Вы даже не представляете себе, какого джинна (Чего? – не понял Василий) выпускаете из бутылки! Что будет, когда эти толпы хлынут в ваши церкви, в дома?! Явится такой – и корми его, одевай! Они ведь тоже не глупые, понимают, что к чему: поговори о «божественном» – тебя и накормят, и напоят, и спать уложат. А потом поди, избавься от него! Милицию не вызовешь, как-никак верующие, неудобно: соседи узнают, пойдут разговоры всякие… Вот вы лично, – туфель резко двинулся вперед и чуть было не наступил на носок войлочного ботинка, – вызовете милицию?
Ботинок не сдвинулся с места.
– Нет, конечно. Христос никого без помощи не оставил, ни мытаря, ни блудницу, ни разбойника… И потом, вы же знаете, мне терять нечего.
Тот, что в туфлях, сразу обозлился:
– Заблуждаетесь, Федор Николаевич! Что потерять, вам всегда найдут! И вообще, сидели бы вы завтра дома. А то заварили кашу со своей тюремной церковью, а нам расхлебывать! Добро бы одних рецидивистов в веру свою обращали, они все равно нашим обществом давно списаны, а то майор МВД партбилетом об стол!.. В личном составе брожение. В рай захотелось! Подождите, покажут вам всем Царство Небесное! Как там у вас в Библии сказано: «Порази пастыря и рассеются овцы»?..
– Пойду я, – сказал старик. – Вас, наверное, дети заждались,а мне завтра рано вставать нужно. Я в этом доме живу, вы, конечно же, знаете.
– Знаю,- раздалось в ответ. – Вон, на втором этаже – ваши окна.
Старик вздохнул:
– Не оставляете вы меня своим вниманием.
… Засыпал Василий с хорошими мыслями: бывает, человеку не везет, бывает, что ему не везет долго, но потом, все-таки, подвернется счастливый случай!..
Ночь была холодная, от этого все кости ломит. А больше всего – поясницу…
Проснулся Василий с первыми трамваями. Вылез на свет. Стояло серое утро. У гастронома кучковались хмурые тетки. Мокрые воробьи прилипли к веткам, как комья грязи…
И опять Василию повезло: в доме был только один подъезд!
Оставалось только подняться на второй этаж и позвонить наугад.
– Мне это… Федора Николаевича…
– Он в четвертой живет, напротив.
Василий звякнул в четвертую.
– Сейчас-сейчас! – послышалось из-за двери.
«Где наше не пропадало!» – только и успел подумать Василий, и дверь отворилась. Маленький седенький старичок, похожий на профессора из кинофильма «Депутат Балтики», конечно же, удивился (ждал кого-то другого), но двери перед носом не захлопнул, и поздоровался культурно:
– Доброе утро.

– Мне бы Федора Николаевича… – смиренно произнес Василий.- Я вообще-то из мест лишения…
Старик отступил в сторону, пропуская его в квартиру.
– А я, знаете ли, чай пью,- говорил он, пока они шли по темному коридору.- Вот вы мне за столом все и расскажете.
«Чай–- с внезапной тоской подумалось вдруг Василию. – Покрепче, небось, и нет ничего!..»
Кухня была маленькая, чистенькая: белые стены, белые занавески… А света, света!.. Словно за окном не середина ноября, а Первомай самый настоящий!
Ваcилий взглянул на стол и сглотнул набежавшие слюни: ничего себе, чаёк! Одной колбасы любительской по два восемьдесят грамм четыреста нарезано… Точно, ждет кого-то!..
– Присаживайтесь, – приветливо пригласил Федор Николаевич, наливая чай из сияющего никелированного чайника.

Василий было сел, но тотчас же подскочил, как с раскаленной сковородки, и спешно перекрестился не то двумя, не то тремя перстами.
– Так, значит, вы из тюрьмы? – спросил Федор Николаевич.
– Угу, – подтвердил Василий, давясь бутербродом. «А вдруг справку потребует?» – мелькнуло в голове, но старик, видно, не догадался.
– Мы с вами так и не познакомились, – сказал тот, усаживаясь напротив.
Василий оторвал зад от табуретки и протянул над столом давно не мытую руку:
– Вася.
– И сколько же вам лет?
Василий поднапрягся, но все-таки вспомнил:
– С-сорок семь…
– Почему же «Вася»? Пора бы по-отчеству.
– Да кто же нас по-отчеству называет? – опешил Василий. – Не привык я как-то. А вообще, отца Григорием звали. Он на фронте погиб. В сорок втором. В самый разгар. Мать одна, и в поле, и дома… А баба она что, она разве пацана подымет? Тут мужская рука нужна… Вот жизнь и дала трещину.
– А мама ваша жива? – осторожно спросил Федор Николаевич.
Василий втянул голову в плечи и шмыгнул носом:
– Да где там! Померла давно. Нет у меня никого…
– И у меня тоже. И жена умерла, и дочка… Одна за другой, – признался старик.
– Чего так? – искренне изумился Василий.
– У жены – рак, а у дочери – сердце… она добрая была, ранимая… Я «скорую» вызвал, вышел на улицу встречать, а они все не едут… Зашел, спросил ее: «Как ты, Ниночка?» «Ничего,- говорит, папа, мне уже лучше…» Помолились мы вместе, и я опять на улицу вышел. Постоял минут десять… всего десять минут… – сказал Федор Николаевич и улыбнулcя как-то сдавленно: видно ком подступил к горлу…
«Что же Бог-то не помог?»- чуть было не брякнул Василий, но в общем, жалко стало и старика, и дочку его.

– А к нам в колонию верующие приходили, – начал он, потому что момент был самый подходящий (старик расчувствовался). – Только я не понял, из какой они секции, у нас ведь, сами знаете, с детства долдонят всем, что Бога нету, а тут, как перевернулось во мне что… понял: все! не могу больше!

Федор Николаевич слушал его внимательно, а кто же не ценит, когда слушают? Вот Василия и понесло.
– Я знал, Бог поможет мне, Бог приведет меня туда, где меня поймут, поддержат… У меня ведь ничего нет: ни дома, ни крова… Я ведь последний срок за что тянул? Смешно сказать: за нарушение паспортного режима…
– Я тоже бомж,– неожиданно выдал старик.
Василий чуть было не брякнулся с табуретки:
– Как? А квартира чья?
– Не знаю.
– Ты что, папаша?.. Как же так?..
Старик улыбнулся.
– Вы меня не поняли. Прописка у меня, конечно, есть, а вот определенного места жительства… как бы вам это объяснить по-лучше…- Федор Николаевич задумался на минуту, глядя куда-то вверх, но не на потолок, а как-бы сквозь… – нет его у меня. Вернее, оно не здесь. Я гражданин другой державы…
Ваcилий только глаза выпучил: иностранец? быть того не может!
– Жительство мое на небесах…
«Что-о?..»
– … а здесь я странник и пришелец.
И тут до Василия стал доходить смысл этих туманных намеков. О пришельцах он слышал. Приходилось даже читать что-то такое. Перед глазами возникла смятая газета в жирных пятнах: инопланетяне шныряют на своих тарелках над городами и селами СССР, являясь то пионерам, то трактористам. «А вдруг и впрямь пришелец? – испугано дернулось в мозгу. – Заберет к себе и начнет опыты ставить, как на собаке…»
– Все, что я имею – временное, – продолжал старик.- Я скоро уйду отсюда к моему Господу, к моим близким и друзьям… там хорошо, там несравненно лучше… Поэтому я и сказал вам, что не знаю, чьими завтра будут эта кухня, этот стол, эта плита…
«Просто псих,- подумал Василий с заметным облегчением. – Сдвинулся на почве религии.»
– Я ведь раньше тоже был, как все, – продолжал старик,- пионером, комсомольцем… Я везде был первым. Я просто не мог быть вторым, понимаете?.. На фронт добровольцем пошел. Всего там навидался. Мы сразу в окружение попали, скитались по болотам, без оружия, голодные, оборванные… А как прорывались! Бежишь навстречу смерти, а слева и справа падaют, падают… и «ура!» сначала громкое такое, а потом все тише, тише… Вот тогда я о Боге и вспомнил. А молиться начал, когда шел по минному полю. За мной след в след еще пять человек… Я до сих пор каждую травинку помню, каждый комочек земли… Вот тогда я и понял, что это значит – быть первым!.. Тяжесть такая, что ног от земли не оторвешь, а идти надо. Во мне все тогда кричало: «Господи, спаси!» И мы прошли.
– Случайность, – сказал Василий, позабыв о своей роли.
Федор Николаевич покачал головой:
– Нет. В жизни не бывает случайностей… – но мыслями был еще на войне: – Мы потом и шагу ступить не могли. Попадали на землю и лежали минут десять, пятнадцать… Надо мной была старая бeрeза с пятнистой берестой… по ней муравьи бежали… И как хорошо было быть живым и просто видеть все это: ветки, дрожащие листья, небо, облака!.. С этого дня я начал молиться Богу постоянно, и в моей жизни стало происходить чудесное, необъяснимое… Я был неуязвим, словно в самом деле бессмертен, я чудом бежал из плена – просто вышел из ворот лагеря среди бела дня, на глазах у часового, и он даже не окликнул меня, как будто и не видел! Я был под трибуналом, в штрафном батальоне, я отсидел десять лет, но никто не смог убить моей веры, потому что Бог был со мною повсюду: я терял силы – Он ободрял меня, я спрашивал – Он отвечал… Я многое понял в те годы. Я узнал самое главное: пути добра неисповедимы. Есть такая расхожая фраза: добро должно быть с кулаками. Это ложь. Добро не нуждается в оружии, оно само по себе – огромная сила, сила небесная. Не бойтесь быть добрым, Василий Григорьевич. Добро все преодолеет. Мы братья друг другу. Любите людей, как любят единокровных, не за то, что хорошие, а за то, что свои…
« Ну да, как же!»- мгновенно отозвалось в душе Василия. Уж ему-то помнилось ребрами, избитым, изломанным телом, какие они, единокровные, свои!.. Вот и Серега с Петровичем… за что били-то, братовья?.. Поди, будь с такими добреньким! Они тебе в морду, а ты: «Спасибо, ребята, очень приятно»?!
Василий опустил глаза. И вдруг ему страстно захотелось чуда! Ну, хотя бы, пусть из этого сучка в половице вырастет куст (дереву все равно здесь не поместиться), и тогда он, Василий, поверит, что все в его жизни еще может измениться к лучшему…
Но где там! Куст, конечно, не вырос.

Значит, старику чудеса каждый день, а ему, Василию,- падучая, своры собачьи? «За что? – вскипело в душе злобное возмущение.- Что я такого сделал? А старикан? Неизвестно еще, чем он там, в плену, занимался… Вышел, видите ли из ворот!.. Да кто же в это поверит! Продался с потрохами… И правильно, что под трибунал! Тоже мне, доброволец! Лазил по каким-то болотам, в кустах отсиживался, в то время, как другие… в то время как …»
Нет, Василий почему-то не смог упомянуть про себя своего героического папаню, который никогда не был на фронте, а просто утонул спьяну в соседском колодце. От этого на душе стало совсем тошно. Ведь старикан почему-то не спился и не утонул, а вот, сидит себе живенький и здоровенький и чайку из милости подливает, в то время как его, Василия, отец давно сгнил в могиле и вовсе не герой никакой войны, а просто рядовой скотник… И хоть вырос Василий на селе, не вспоминалось ему ничего, кроме грязи, словно там ни лета не было, ни солнца.
– Давайте помолимся о вас, Василий Григорьевич, – внезапно предложил старик.- Я хочу, чтобы вы познали Господа. Вы даже представить себе не можете, какое это счастье!..
Василию пришлось встать. Старик прикоснулся рукой к его плечу и закрыл глаза. Слова были простыми и не церковными, но в них была такая сила и убежденность, что Василию вдруг стало как-то не по себе, словно Бог в самом деле есть, и не где-то там, в космосе, а тут прямо: заполнил стариковскую кухню, словно облако, смотрит на Василия и видит его насквозь…
«Господи… да что же это? Гипноз самый настоящий, опиум для народа…»
– Федор Николаевич!
Василий чуть было не подскочил от неожиданности, услыхав позади себя незнакомый мужской голос. В дверях кухни стоял невесть откуда появившийся парень лет тридцати в потертой кожаной куртке.
– Звоню, стучу, никто не отвечает, вот я и вошел… Доброе утро.
Старик словно очнулся.
– Заходи, Витенька. Чаю хочешь?
– Нет, спасибо. Ехать пора. Боюсь, что опоздаем мы…
Федор Николаевич взглянул на часы.
–Действительно, пора. Ты, Витенька, познакомься пока с Василием Григорьевичем. Ему помощь нужна.
– Поможем, – отозвался парень, протягивая Василию здоровенную пятерню.
– Мы сейчас в тюрьму едем,- объяснял Федор Николаевич, убирая со стола чашки и чайник. – У нас там церковь из рецидивистов. «Свобода» называется. Бог такие чудеса творит, таких людей изменяет!.. Вы пока отдохните, подождите… Мы к двум часам вернемся, придумаем для вас что-нибудь… Хотите, ванну можете принять, побриться… там, в шкафчике все найдете…
И они ушли. Оба. И старик, и Витенька. В тюрьму поехали.
Василий такого оборота и представить себе не мог. (Остался один, в чужой квартире!..) Вначале по комнатам прошелся: чистенько, уютно, на стенах фотографии – жена, дочка… На тумбочке у кровати – Библия, на столе магнитофон двухкассетный… денег никаких, кроме мелочи в вазочке. Дверца шкафа распахнулась, словно сама собой: так, что тут у него? Костюм, рубашка шерстяная, хорошая… остальное все ерунда – майки-носки, ничего ценного…
А в ванной полотенца белые, махровые, краны никелированные блестят…
Хорошо жить под крышей, купаться каждый день, вычищать грязь из-под ногтей, одеваться во все чистое! Василий даже не узнал себя спервоначала. (Помолодел лет на десять, это уж точно!).
Умиротворенный, пошел в спальню, сел на кровать, раскрыл Библию. «Дорога в глазах Господа смерть святых Его…», – бросилась в глаза непонятная фраза. Библия – книга ценная, ее всегда загнать можно, с руками оторвут, но Василию вдруг показалось, что отобрать у старика любимую книгу будет как-то по-особенному подло. И он закрыл ее и положил на место.
На лестнице никого не было, во дворе тоже. Магнитофон ушел за десять минут (японский!). Василий завернул в гастроном, купил бутылку чернил и две банки спинки минтая. Был, правда, соблазн сунуть батон за пазуху, но он не стал мелочиться и рассчитался за всё честь по чести, и даже пакет купил пластиковый за сорок копеек, чтобы не распихивать продукт по карманам, а нести по-культурному…
Все это время Василий почему-то не мог отделаться от странного чувства, словно все это происходит не наяву, а во сне: бабы больше не шарахались от него в стороны и даже продавщица не обругала.
«Пойду я к Сеньке, – решил Василий.- Пусть не заносится, сволочь.»
… В воскресенье на птичьем рынке народу – не протолпиться. Торг начинался у трамвайной остановки. Народ галдел, перетекая от одного продавца к другому. В картонных ящиках пищали щенки, тут и там мелькали из-за пазух ленивые кошачьи морды…
«И сколько же этого кота паршивого – и полкило не наберется, – а просят за него стольник, в хорошие руки отдают. Выходит, и кошкина жизнь чего-то да стоит. А человек?.. Неужто он хуже? Неужто ему кормежки не надо?»– подумалось Василию.
… Наверное, полоса невезения действительно кончилась: Сенька был у себя в подсобке и даже рот разинул от удивления, когда Василий снял куртку и выставил на стол бутылку и закусь.
– Забурел?
Василий хряпнул двести пятьдесят, и, когда силушка растеклась по жилушкам, внезапно рассказал ему все.
– Чё-ё? – одурело переспросил Сенька, тряся головой. – Быть такого не может!
– Да когда это я врал?! – взорвался Василий. – Да чтоб мне с места не сойти!

– В жизни такого не слыхивал! – потешался Сенька. – Чтобы бродягу! С улицы! Одного! В квартире! Да он просто чокнутый, твой дед! Вчера родился? Побольше бы таких дураков, ей-богу!
И тут Василий не выдержал. Красная расплывшаяся морда Сеньки налипла на стремительно выброшенный кулак:
– Гнида! Жрешь за его счет и его же хаешь? Подарил он мне всё: и костюм, и двухкассетник, ясно?!
– Ты чё? – только и брякнул Сенька, а Василий уже схватил его за плечи и тряс, как грушу:
– Мне что же, верить нельзя? Так, по-твоему? Отвечай, собака!
– Белены объелся? – заорал Сенька, вырываясь из его рук.- Ты же сам сказал, что квартиру поставил!
– А это была проверка на вшивость ! – заявил Василий и вышел из подсобки, громко хлопнув дверью. Постоял секунды две, одурело глядя на базар, и вернулся – прихватить с собой недопитую бутылку.
– Псих,- сказал Сенька, вытирая разбитую губу. – К доктору сходи. В ЛТП пора, – и обложил Василия трехэтажным.
– Бога не трожь–- мрачно предупредил Василий. – За Бога я тебе всю башку проломаю. Только так!
Настроение было испорчено. «А ведь старик и в самом деле мог мне все это подарить, – внезапно стукнуло ему в голову.- Может, и больше дал бы. Ему все равно ничего не нужно. Пустил же он меня в дом, за стол усадил… А как слушал!.. Не перебивал, насмешек не строил, не то что…» – и он оглянулся на двери подсобки, но злость к Сеньке куда-то исчезла. « И про себя рассказал, как человек человеку, – снова вспомнилось о Федоре Николаевиче. – Правильный он мужик. Таких уже немного осталось…»
«А ведь его, наверное, тоже били! – Ни с того ни с сего стукнуло в голову Василию. – Быть того не может, чтобы за десять лет лагерей никто и пальцем не тронул!..»
– Ты что, папаша? Смотри куда прешь! Совсем сдурел, что ли?- наорал на него какой-то мужик и, наверное, не зря, потому что Василий ломился сквозь ряды попугайников, как полоумный.
«Сдурел! Совсем сдурел! – стучало в мозгу. – Что же это я? Как же это я? Вот козё-ё-ёл-то! А что если вернуться? Отдать, что осталось? Сказать: прости Христа ради, бес попутал? Поверит? Простит?»
Он побежал. (Скорее бы, только бы скорее!) И даже в спине не дернулось ни разу, и даже в боку не закололо! Знакомый двор был пуст. Василий взлетел по лестнице с быстротой школьника, ударился грудью в дверь четвертой квартиры, позвонил:

– Федор Николаевич! Это я, Вася, откройте скорее!
Дверь распахнулась.
– С Федором Николаевичем случилось несчастье, – сказал незнакомый мужчина. – Федор Николаевич погиб.
Василий ушам своим не поверил.
– Как? Когда?
– Сегодня утром. Ехал куда-то со своим знакомым… автомобильная катастрофа. Оба насмерть. Я – работник ЖЭКа.
Глаза у работника ЖЭКа были серые, мутные, галстук тоже серый. Василий скользнул взглядом по бортам пиджака, по острым отутюженным стрелкам серых брюк и вдруг уткнулся взглядом в знакомые лаковые туфли.
– Да что же это, Господи?! Да как же я теперь?.. – в отчаянии выкрикнул он и ринулся вниз по лестнице, но во дворе ноги у него подкосились, он опустился на землю и заплакал, со злостью отшвырнув в сторону пластиковый пакет с недопитой бутылкой. Жизнь еще никогда не казалась ему загубленной безвозвратно, и это было нестерпимо, но наперекор всему в его душе поднималась и росла какая-то неведомая сила, и казалось, что вся боль и все унижение его жалкого и нелепого бытия выльются со слезами, и в жизнь придет что-то новое, светлое…

Слезы текли и текли, Василий размазывал их руками, а от чужого костюма пахло свежестью и земляничным мылом…
– Эй, ты, внизу! – раздалось из окна на втором этаже со знакомой ментовской жесткостью. – Уральская, тридцать шесть. Запомнил?! Туда иди. Хороший был человек твой Федор Николаевич.